Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 22

Я поднялся, протянул ростовщику руку.

— Договорились, Соломон Маркович. Буду бдить в оба глаза. Не переживайте.

Ростовщик тоже поднялся, пожал мою ладонь. Крепко, по-мужски. Потом глянул на Тимоху, который всё ещё стоял в дверях с таким лицом, будто его только что помиловали на эшафоте.

— А ты, казак, чего застыл? Подойди. Дай хоть обниму тебя, по-родственному.

Вахмистр подошёл к Соломону, они и правда обнялись. Картина выглядела слегка фантасмагоричной. Здоровенный, как медведь, Тимоха облапил старого еврея так, что со стороны казалось, будто он его сейчас раздавит.

Потом начались поклоны, прощания и даже слёзы. Рахиль плакала от счастья, Соломон — из-за предстоящей разлуки с дочерью, Мойша, явившийся, чтобы нас проводить, — на всякий случай. Если хозяева рыдают, кто он такой, чтобы не заплакать с ними?

Обратно ехали неспешно. Мерин трусил по укатанной колее, полозья посвистывали, над Харбином висела чёрная морозная ночь с крупными, какими-то неправдоподобно яркими звёздами.

Тимоха на облучке не умолкал.

За всё время нашего знакомства я ни разу не слышал от вахмистра столько слов подряд. Пластун, который обычно был молчалив и сдержан, сейчас тараторил как заведённый. Что дом в Шанхае снимать надо непременно с печкой, потому как Рахиль Соломоновна к сырости непривычная. Что венчаться следует в хорошей церкви, а не абы где. Что Соломон Маркович, если присмотреться, вовсе не такой уж лис, а человек вполне душевный. Обнял же.

— Душевный. Пока ты к его денежкам ручища не протянул, — усмехнулся я. — Только положишь глаз на Соломоново имущество, он тебе душевно этот глаз выколет. И ручища оторвёт, чтобы для надёжности.

Казак на секунду притих, потом хмыкнул и снова начал рассуждать. Теперь уже про детей. Сколько их должно быть и как называть. Вопрос веры тут, конечно же, не обсуждался. Но я, если честно, в глубине души подозревал, что Соломон Маркович непременно кого-нибудь из внуков воспитает в традициях отцов. Вернее, в его случае, в традициях матерей.

Гастон, сидевший рядом, молчал. Дождался, пока Тимоха выдохнется и переключится на лошадь, и только тогда заговорил.

— Князь. Пока мы едем. Хочу поговорить о машине.

Этого я ждал. Не сегодня, так завтра француз спросил бы. Танк — его единственная любовь в этой жизни, если не считать вина и, пожалуй, драк.

— Говори.

— Ты продаёшь лесопилку. Увозишь людей. — Гастон смотрел прямо перед собой, на спину Тимохи. — Что будет с «Рено»?

— Отдам Бао. Вместе с лесопилкой. В придачу.

Француз повернулся ко мне. Медленно.

— В придачу, — повторил он. — Как мешок с опилками.

— Как самый дорогой мешок с опилками в Маньчжурии, — уточнил я. — Гастон, подумай сам. Куда мы его потащим? Через море? На корабле?

— А почему нет? — Танкист пожал плечами. — Семь тонн. Любая портовая стрела поднимет. Мы в девятнадцатом такие же машины грузили на пароходы в Марселе. Целыми партиями. В Одессу, к вашим белым.

— И знаешь, где теперь эти одесские «Рено»? У красных. В Сормове с них копии снимают. Так что пример неудачный.

Гастон скрипнул зубами, но промолчал.

— Дело не в тоннах, — продолжил я. — Дело в бумагах. Откуда у русского беженца французский танк? Ты сам помнишь, с какого поезда мы его сняли. Японцы тоже помнят. Я планирую завершить своё путешествие в Аргентине и осесть там. Из Шанхая до Буэнос-Айреса ближе всего через Иокогаму, Гонолулу и Панаму. Два месяца пути. Три порта, не считая канала. А канал, Гастон, это американская военная зона. Там каждый ящик весом в семь тонн вскроют из чистого любопытства. И что они внутри найдут? Сельскохозяйственную машину?

— Можно снять башню…

— Можно. А потом объяснять аргентинской таможне, зачем частному лицу бронированный трактор. — Я покачал головой. — Человек с танком в чужой стране — не хозяин. Он мишень. Первое же правительство машину отберёт и ещё спросит, зачем привёз. Запчастей к «Рено» там нет и не будет. Через год он встанет намертво, и ты будешь сидеть рядом с мёртвым железом и пить с горя.

Француз долго молчал. Потом спросил глухо:

— А в Шанхае? Продать?

— Кому? В Шанхае японцев больше, чем в Токио. Свою машину они узнают с первого взгляда. Зато во всей армии маршала ни одного танка нет. Ни единого. Губернатор станет первым человеком в Маньчжурии, у которого он есть. За такое, Гастон, дают не деньги. За такое дают спецвагон до границы и охрану, которая не задаёт вопросов. Это дороже любой выручки.

Гастон отвернулся. Уставился в темноту, на заснеженные крыши Пристани, проплывавшие мимо. Я не торопил. Человек прощался с мечтой, нельзя ему мешать.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Но заводить его для губернатора буду я. Сам. И покажу его людям, как с машиной обращаться. Не хочу, чтоб её угробили в первую же неделю.

— Договорились.

— И табличку сниму. Заводскую. С номером.

— Снимай.

Снова помолчали. Тимоха на облучке мурлыкал себе под нос что-то казачье, бесконечно довольное.

— Я с тобой, князь, — сказал Гастон. — В Шанхай. И дальше.

Произнёс он это буднично, будто сообщал, что согласен на ужин. Но я-то понимал, чего ему стоило это «дальше».

— Знаю, — ответил я.

— Значит, Аргентина? — Гастон нахмурился. — Это же край света. Там коровы. И испанцы. И больше ничего.

— Ещё там зерно. И земля, которая стоит дешевле, чем здесь дрова. И порт, через который кормят половину Европы. И туда пускают русских. Без квот, без вопросов. Попробуй-ка ввезти под сотню беженцев в Штаты.

— А Франция? — произнёс танкист с нажимом. — Марсель. Ницца. Солнце, море, вино. Люди, которые умеют жить. Что тебе ещё надо?

— Чтобы через двадцать лет к этому солнцу не пришли в гости соседи, мечтающие о мировом господстве. Вот что мне надо, — ответил я и тут же прикусил язык.

Чёрт. Француз понятия не имеет, какой подарочек преподнесёт всей Европе один двинутый на голову фриц по имени Адольф.

Гастон глянул на меня, нахмурился. Он сразу понял суть сказанного.

— Ты говоришь так, будто уже знаешь, — медленно произнёс он. — И кто же из соседей осмелится?

— Не спрашивай, Гастон, — отмазался я. — Считай, это просто интуиция.

— Хорошо, — кивнул француз после короткой паузы. — Не Франция. Америка?

— Я тебе пять минут назад сказал: будь нас трое — не вопрос, но несколько десятков русских мы как иголку в стоге сена не спрячем.

— Австралия? — продолжал упираться танкист. Не угодила ему, видимо, чем-то Аргентина.

— Жара, кенгуру и только для англичан. Это я ещё молчу про их фауну и флору. Там всё хочет тебя убить. Мухи, пауки, змеи, чёртовы сороконожки — всё ядовитое.

— Тогда почему именно Аргентина? Почему не Бразилия, не Чили, не…

— Потому что она далеко от всех войн. От всех, понимаешь? — Я говорил негромко, но твёрдо. — Там тепло. Там земля. Там всё, что мы умеем делать, будет стоить денег. А язык… Михаил выучит испанский за месяц и нас научит. Он же полиглот. Чем-то же ему надо заниматься на пароходе.

Гастон откинулся назад. Долго смотрел на звёзды.

— Ты ненормальный, князь, — сказал он наконец. — Я это понял ещё в кабаке, когда ты пришёл за мной с казаком и грузином. Нормальные люди в такие места не ходят. — Он помолчал. — Хорошо. Аргентина. Но учти: если там нет приличного вина, я вернусь. Пешком.

— Там Мендоса, — ответил я. — Вина больше, чем воды. Не вернёшься.

Француз хмыкнул. Кажется, впервые за весь разговор.

Дальше ехали молча. Мерин сам нашёл дорогу к лесопилке, Тимоха только изредка поддёргивал вожжи. А я сидел, смотрел на чёрное небо и думал о том, о чём француз не спросил. И слава богу, что не спросил.

Я знаю, что в Аргентине будет относительно спокойно. Полного покоя всему миру не видать еще долго. Что до неё не долетит ни один снаряд. Что там будет богато, сытно и хорошо. Что в сорок первом я буду сидеть на той самой пампе, пить мендосское вино и понимать — в это самое время дома гибнут миллионы. Мои соотечественники. Не князя Арсеньева. Мои.