Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 21

Тимоха помрачнел, насупился. Разумеется, бросать прекрасную дочь ростовщика в Харбине ему не хотелось.

— И жениться, и забрать с собой, — буркнул он.

— Вот и правь к Соломону. Сватов сегодня засылать не станем, не переживай. Сегодня просто спросим, готов ли он их принять. А дальше сделаем всё по уму.

Гастон, всё это время молча наблюдавший за нами с вахмистром, вдруг подал голос:

— А что такое «сваты»?

— Это, Гастон, когда к отцу невесты приходят люди жениха и просят её руки, — пояснил я. — По-хорошему просят. С подарками, с уважением.

Француз задумчиво уставился в звёздное небо.

— А, — произнёс он без тени улыбки. — У нас это тоже есть. Только без посторонних людей. И без поклонов. Достаточно прийти с кольцом. Вечно вы, русские, всё усложняете.

Сани тронулись с места, покатились в сторону Артиллерийской.

Несмотря на позднее время, свет в окнах лавки Блауна ещё горел. Старый лис, как и положено ростовщику, работал допоздна. Деньги, они часов не наблюдают.

Тимоха осадил мерина у крыльца. Я соскочил на снег, велел вахмистру идти следом, а Гастону — оставаться при санях.

Дверь оказалась заперта. Постучал. За стеклом мелькнула тень, лязгнул засов. На пороге возник Мойша, молодой приказчик Блауна.

— Ваше сиятельство! — Он всплеснул руками, засуетился. — А мы уж закрываемся… Соломон Маркович у себя. Сейчас, сейчас доложу!

Докладывать не пришлось. Из-за тяжёлой портьеры, отделявшей кабинет от зала, уже выплывал сам хозяин. Увидев меня, Блаун остановился, снял очки и сложил руки на груди.

— Князь, — произнёс он с интонацией, в которой скорби было куда больше, чем радости. — Когда вы являетесь ко мне без предупреждения, да ещё и на ночь глядя, у меня сразу начинает болеть печень. Проходите. Рассказывайте, какая беда стряслась на этот раз.

— Беды нет, Соломон Маркович, — успокоил я его. — Напротив. Дело скорее радостное.

— Радостное дело в такой час? — Блаун скептически поджал губы. — Ну-ну. Давненько не слышал ничего радостного после захода солнца.

У витрины с серебром застыла Рахиль. Протирала суконкой и без того надраенный до блеска подсвечник. Увидев в дверях Тимоху, который ввалился следом за мной — огромный, красный с мороза, — девушка замерла.

Тимоха стянул папаху, прижал к груди. Открыл рот, чтобы сказать что-то приличествующее случаю. Но слов у него, как обычно случается в присутствии Рахили или кого-нибудь из этого семейства, не нашлось.

— Соломон Маркович, разговор у меня к вам приватный, — я кивнул в сторону портьеры. — Уделите пару минут?

Блаун перевёл взгляд с моего лица на пунцового вахмистра. Потом на дочь, которая очень уж старательно тёрла свой подсвечник. Старый лис был кем угодно, только не дураком. Думаю, он всё понял ещё до того, как я открыл рот.

— Мойша, — не оборачиваясь, бросил он приказчику. — Запри дверь и ступай наверх. И ты, Рахиль, поди…

— Нет, — перебил я его. — Пусть Рахиль Соломоновна останется. Разговор, Соломон Маркович, хоть и приватный, да касается он её напрямую. Несправедливо решать судьбу человека в его отсутствие.

Блаун прищурился. Несколько секунд молчал, изучая меня своим цепким взглядом.

— Ох, князь, — произнёс он наконец. — Чует моё сердце, дорого мне обойдётся эта ваша справедливость. Ну, идёмте. А ты, казак, тоже заходи, чего в дверях топчешься. Невелика радость — простудить будущую родню.

Слово «родня» он выделил особо. С нажимом. Давая понять, что прекрасно знает, зачем мы явились.

Мы прошли за портьеру. Я по привычке устроился в кресле, Блаун примостился на краешке дивана. Рахиль скользнула следом, тихая как мышь, и встала у стены, опустив взгляд. Но я-то видел — слушает в оба уха. Тимоха замер в дверях, подпирая плечом косяк.

— Ну-с. Слушаю вас, Павел Александрович, — Соломон сцепил пальцы на животе. — Только давайте уж сразу к делу, без ваших аристократических кружев. Поздно. Старому еврею давно пора спать.

— К делу так к делу, — пожал я плечами. — Времени у нас в обрез, вы это знаете не хуже меня. Паспорта, визы, бумаги. Вы сами говорили — начинать надо было вчера. Через месяц я уезжаю. И увожу с собой тех, кто поедет.

— Это мне известно. — Блаун качнул головой. — Список. Я его всё ещё жду, между прочим.

— Будет вам список. Завтра. Но сейчас я о другом. — Выдержал паузу, глянул на застывшего в дверях Тимоху. — Вахмистр мой, Тимофей Гардеев, имеет серьёзные намерения в отношении вашей дочери. И намерения эти, Соломон Маркович, самые честные. Вы с ним уже говорили, я знаю. Так вот. Тянуть больше нельзя. Или мы решаем это сейчас, по-людски, или через месяц ваша дочь остаётся в Харбине одна, а мой казак будет с тоски выть на луну всю дорогу до Шанхая.

Блаун молчал. Лицо его закаменело. Пропал куда-то добродушный шут, вечно сыплющий прибаутками. Напротив меня сидел жёсткий, умный человек, который понимал — его только что припёрли к стенке. И это ему очень, очень не нравилось.

— Вы, князь, умеете поставить вопрос, — медленно произнёс он. — Прямо как приказчику: подпиши вексель или пошёл вон. Только Рахиль мне не вексель. Она мне дочь. Единственная.

— Знаю, — ответил я спокойно. — Потому и приехал сам, со всем уважением. Спрашиваю одно: примете ли вы сватов? Если да — завтра поутру ждите. Корф с супругой, княгиня Шаховская. Всё как положено, с поклонами, которых так жаждет мой вахмистр.

Соломон тяжело вздохнул. Потёр переносицу. Потом поднял взгляд — и посмотрел на дочь.

— Рахиль, — произнёс он, и голос его против воли смягчился. — Поди сюда, дитя моё. Хватит там у стенки стоять, князь прав, твоя судьба решается.

Девушка подошла. Остановилась возле отца. Руки сложила перед собой, взгляд от пола не отрывала, но держалась с достоинством. Красивая. Этого не отнять.

— Ты всё слышала, — не спросил, а констатировал Блаун. — Так вот скажи мне. Скажи старому отцу прямо, без девичьих ужимок. Этот казак… он тебе люб?

В кабинете повисла тишина. Тимоха перестал дышать, по-моему, вообще. Стоял в дверях ни жив ни мёртв, комкал в ручищах многострадальную папаху.

Рахиль подняла голову. Глянула на Тимофея. Потом на отца.

— Люб, папенька, — произнесла тихо, но твёрдо. Без тени сомнения.

Соломон прикрыл глаза. Помолчал.

— А ты понимаешь, глупая, что это значит? — спросил он, снова уставившись на дочь. — Понимаешь, что креститься придётся? От веры отца, деда, прадеда отречься? Что я тебя под венец в церковь поведу, а в синагогу уже дороги не будет?

— Понимаю, — ответила Рахиль.

Голос у неё не дрогнул. Я, признаться, проникся к девчонке уважением. Не всякий мужик способен вот так, в один момент отказаться от привычной жизни.

Блаун нахмурился. Смотрел тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё разом — и боль, и гордость, и горечь, и ещё что-то, чему я не нашёл названия. То, что бывает только у родителей, когда они понимают, что дитя выросло и уходит.

— Упрямая, — произнёс он хрипло. — Как решит, так и будет. Хоть кол на голове теши. Вся в мать.

Потом повернулся ко мне.

— Принимаю, — сказал он. — Присылайте сватов, князь. Завтра поутру. Только есть одна просьба.

Соломон поднял палец. Жест был знакомый — так он всегда переходил к условиям сделки.

— Я с вами не поеду. Не сейчас. У вас, Павел Александрович, всё просто: продал лесопилку, собрал людей — и в путь. А у старого Соломона, — он обвёл рукой кабинет, — сорок лет жизни в этой лавке. Векселя, закладные, товар, должники. Такое за месяц не продаётся. Да и за год не продашь, если делать по уму, а не за бесценок.

— Понимаю, — кивнул я.

— Вот и хорошо, что понимаете. — Блаун откинулся на спинку дивана. — Рахиль поедет с вами. С мужем, как положено. А я останусь. Закрою дела, продам, что продаётся, остальное пристрою. Потом приеду. В Шанхае у меня есть кому написать, встретят вас как родных. Это я вам обещаю. Но и вы пообещайте, что будете приглядывать за девочкой. Вахмистр ваш больно суров, этого не отнять. Если кому голову пробить, уж простите, ни на секунду не усомнится. Но жизнь — штука сложная. Иной раз надо не кулаками, а словом поработать. И тут вся надежда на вас.