Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 19

Манью слушала не перебивая. С каждым моим словом лицо у неё становилось всё внимательнее. Не испуганным. Не брезгливым. Именно внимательным. Так слушают деловое предложение.

Когда я закончил, она ещё несколько секунд молчала, потом снова остановилась, повернулась ко мне лицом и выдала:

— Дед знать не должен.

Сказать честно, я слегка прихренел от скорости развития нашего диалога. Саму формулировку «майора надо отравить» никто вслух как бы не произносил. Но Манью сама всё поняла. Более того, она не стала задавать тупые вопросы, типа: а почему я? А может, как-то по-другому? Сразу перешла к сути. Видимо, Шэнь не одобрит, если его «внучка» начнёт травить всяких японцев. Впрочем, думаю, и не японцев тоже. Старик спасает людей. Это смысл его жизни.

— Хорошо, конечно, — согласился я. — Не вопрос. И… хочу, чтобы ты понимала, никто не собирается тебя заставлять. Участвовать или нет — решать только тебе.

— Да, я понимаю, — кивнула китаянка. — И это действительно моё решение. Хондзё не успокоится, вы правы. Ну и потом… — Она усмехнулась. — Мне он мешает ничуть не меньше, чем вам. Если не станет майора, информация о моем происхождении тоже больше не будет висеть дамокловым мечом. И да, мы сделаем всё так, что ни один доктор не обнаружит признаков постороннего вмешательства. Помните, князь, как ваш вахмистр спал несколько дней после ранения? И вы тоже? Это старый семейный рецепт. Сбор трав. У него и название есть, красивое — «трава долгого сна». Всё зависит от количества настойки. Человек может просто крепко спать, а может и не проснуться. Врач, даже самый опытный, определит всего лишь остановку сердца. Майор — человек у нас занятой, служит на благо страны, не жалея себя. Никто не удивится. Добавлять можно в чай или в вино. В вино даже лучше. Минут через двадцать майору захочется спать, появится ощущение усталости. Он ляжет к кровать, уснет. Все.

Я слушал Манью и, честно сказать, офигевал от ситуации. Наверное, мы и правда созданы друг для друга. Два сапога пара. Стоим посреди заснеженного лесочка и спокойно, по-деловому, обсуждаем чужую смерть. И ни у кого из нас нет сомнений по этому поводу или угрызений совести.

— Теперь моя часть уговора, — Манью вздёрнула подбородок. — Раз уж вы сегодня такой честный.

— Валяй.

— Больше никаких тайн. — Голос у неё звучал ровно, но твёрдо. — Если я варю зелье для вашего майора, я должна знать весь ваш план. Целиком. Кто, когда, что потом. Не желаю выяснять по частям, как, например, с отъездом. Вы сказали мне про деньги, что они вас интересуют, но не уточнили, что из Харбина планируете уезжать насовсем.

— Планирую, — согласился я. — Вместе с тобой. Мы к моменту отъезда станем уже официально семьёй. И поверь, для такого решения имеются причины. Маньчжурия скоро станет местом, из которого впору бежать без оглядки. Ну а план… он достаточно прост. Половина тебе уже известна. Решаем вопрос с майором и активно готовимся. Лесопилку купит Бао, через подставное лицо. Денег нам хватит с лихвой. У меня ещё имеются кое-какие запасы.

Манью помолчала, потом задала вопрос, которого я, честно говоря, ждал и побаивался:

— А когда майора не станет… свадьба вам ещё будет нужна?

Простой вопрос. И такой подлый в своей простоте, что я на пару секунд завис. В голове пронеслась добрая дюжина уклончивых ответов. Все как один показались мне какими-то трусливыми.

— Будет, — сказал в итоге.

Ни «подумаем». Ни «там разберёмся». Просто «будет».

Девчонка растерянно моргнула. Она видимо, все-таки сомневалась, не померещился ли ей тот разговор в чулане. Ну и опять же, конкретно сейчас переживала, если не станет майора, вдруг я передумаю жениться. А значит, сама этого хочет.

Я еле удержался чтобы на разулыбаться. Стало очень тепло и приятно.

Обратно шли молча. У крыльца медчасти Манью задержалась, обернулась.

— Знаете, князь, а я ведь уже половину Символа веры наизусть выучила, — сообщила она с самым невинным видом. — «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли…»

— И к чему это?

— К тому, что про Бога уже почти выучила. — Чёрные глаза насмешливо блеснули. — А вот вас, князь, пока никак не разберу. Загадочная вы личность. Есть в вас что-то… тёмное. Спрятанное очень глубоко. Но такое привлекательное…

Манью, как и в прошлый раз, сделала шаг вперед, поцеловала меня в щеку, затем, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.

Я постоял ещё минуту на морозе, глядя на закрывшуюся дверь. Потом хмыкнул себе под нос и пошёл искать Тимоху. Дел на сегодня оставалось ещё порядочно. А главное из них сидело сейчас в городе, у майора в доме, и даже не подозревало, какое будущее его ждёт.

Пора было навестить господина Приходько.

Тимоха обнаружился у конюшни. Вахмистр о чём-то вполголоса, но весьма выразительно спорил с Гастоном. Опять, похоже, решали, что круче: верный конь или танк. Увидев меня, оба замолчали.

— Запрягай, — велел пластуну. — В город едем. Невеста всё поняла верно. Даже спорить не стала. Теперь надо подготовить исполнителя.

Пока Тимофей быстро и профессионально закладывал мерина в розвальни, француз развернулся, собираясь уйти по своим делам.

— Гастон, постой, — окликнул я танкиста. — Ты едешь с нами.

Он остановился, вопросительно приподнял бровь. Никаких лишних слов, только спокойное ожидание.

— Дело предстоит деликатное, — пояснил ему своё решение. — Лишние руки и твой трезвый взгляд точно не помешают. Будешь на подстраховке.

Француз коротко кивнул и молча запрыгнул в сани.

Выехали за ворота. Декабрьские сумерки быстро сгущались, превращая улицы Харбина в промёрзший лабиринт. Крепчающий мороз выжимал слёзы. Полозья протяжно визжали по укатанному снегу.

До Пристани добрались без задержек. Место обитания господина Приходько было нам прекрасно известно. В дом купца Ерофеева, где он снимал угол во флигеле у глухой вдовы Полищук, мы уже наведывались. Именно туда очкарик должен возвращаться вечером от майора Хондзё. Повторять прошлый захват прямо в комнате было бы не совсем разумно, вдова глухая, а не клиническая идиотка, поэтому решили встретить его на подходе.

Суть предстоящей операции я Гастону объяснил, но без подробностей. Теперь француз знал, что нас интересует всё тот же человек, просто говорить мы будем с ним где-нибудь в тёмном местечке. И было бы неплохо, чтобы очкарик не орал и не голосил, пока до этого местечка доберёмся.

Тимофей остановил сани неподалёку от купеческого двора, укрыв экипаж в густой тени глухого забора. Отсюда отлично просматривался перекрёсток под тусклым светом одинокого газового фонаря, миновать который наша цель никак не могла.

Ждать пришлось около получаса. Наконец в жёлтом круге света показалась сутулая фигура. Человек семенил мелкими шажками, кутаясь в драповое пальто и то и дело поправляя сползающее на нос пенсне.

Матвей Семёнович. Точен, как швейцарские часы.

Тимоха тенью соскользнул с облучка. Пластун двигался так бесшумно, что даже хруст наста куда-то исчез. Он перехватил очкарика в тот самый момент, когда тот поравнялся с тёмным проулком.

Короткий взмах огромной ручищи — и пискнувший Приходько оторвался от земли. Тимофей в два шага снова оказался возле саней, закинул очкарика в розвальни с такой лёгкостью, словно это был не взрослый мужчина, а куль с отрубями.

Гастон мгновенно сунул Матвею Семеновичу в рот кусок какой-то тряпки, так понимаю, от ветоши, которой все время натирает танк. Вопли мгновенно стали тише. Тимофей запрыгнул на передок, хлестнул мерина, и розвальни резво покатили прочь.

Поначалу Приходько пытался дёргаться. Сучил ногами, пробовал отбиваться. Благодаря сидящему рядом французу, эти жалкие попытки закончились мгновенно. Танкист намертво прижал пленника ко дну саней.

Отъехав на приличное расстояние от купеческого двора, Тимофей свернул в неосвещённый глухой проулок.

— Стой, — негромко скомандовал я.

Сани замерли.

— Гастон, обожди нас здесь, — бросил танкисту. — Дело предстоит сугубо личное, для тебя эта информация будет лишней. Не потому что не доверяю. Исключительно о тебе же забочусь.