Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 10

Ворота стояли нараспашку. Двор оказался забит под завязку: сани, телеги на высоких колёсах, тюки под рогожей. Под навесом вдоль забора жевали сено мулы и лохматые лошадёнки.

У ворот возле жаровни грелись двое китайцев. Увидели рикшу, переглянулись. Один едва заметно кивнул.

Наш провожатый опустил оглобли и ткнул пальцем в глинобитный барак в глубине двора.

— Там.

Я поблагодарил китайца, отпустил его. Затем повернулся к французу.

— Гастон…

— Знаю, — кивнул он, перебираясь на место возницы. — Кто вошёл, кто вышел, за всеми следить. Подозрительных отмечать особо.

Мы с Тимохой двинули через двор к бараку. Вахмистр шёл первым и, как только оказался у двери, с ходу толкнул створку. Я даже не понял, была ли она закрыта. Если и была, то мы, значит, снова должны за щеколду.

Сразу за порогом была одна-единственная комната. Зато длинная, как вагон. Вдоль обеих стен тянулись каны. Такие же лежанки, как та, на которой я сам приходил в себя у Шэня в лавке, только раз в десять длиннее. На них вповалку устроилось человек тридцать. Кто-то спал, укрывшись с головой. Кто-то хлебал из миски. В углу четверо резались в кости.

При нашем появлении все замерли. Разом. Палочки застыли на полпути ко рту, кости остались в кулаке.

Возчиков можно понять. Не каждый вечер к ним в ночлежку заходит русский барин в шубе. Да ещё в компании Тимохи, которому пришлось пригнуться, чтобы не снести притолоку.

Шэня я увидел сразу. В дальнем конце, на лучшем месте, возле самой печи.

Старик лежал на спине, укрытый тулупом до подбородка. Лицо серое, глаза закрыты. В первую секунду у меня внутри ёкнуло.

На краю кана, рядом с лекарем, сидел возчик. Здоровенный детина с закатанным рукавом. Руку он держал на весу, а Шэнь, не открывая глаз, тремя пальцами щупал его запястье. За детиной чинно, один за другим, дожидались ещё четверо.

Мастер Шэнь работал. Лёжа. Хотя, судя по бледной физиономии и испарине, ему самому было очень хреново.

Травник открыл глаза, что-то коротко сказал возчику. Тот закивал, слез с кана, поклонился. Место тут же занял следующий.

— Мастер Шэнь, — позвал я.

Старик отвлёкся от своих «пациентов», посмотрел на меня. Что примечательно, на его лице совершенно не было удивления.

— Князь, — произнёс он тихо. — Ты пришёл.

И всё. Ни «как нашёл», ни «зачем явился». Будто я заглянул к нему в мастерскую на лесопилке — спросить, не кончились ли травы.

Я быстрым шагом приблизился к постели травника, замер рядом.

— Что с вами?

— Сердце устало, князь. Надо немножко отдохнуть, — невозмутимо ответил старик.

Взгляд лекаря сместился мне за плечо, на вахмистра.

— Воин. Подойди, — велел дед командирским тоном, только тихо. Сил у него и правда не было.

Тимоха растерянно хмыкнул, но пару шагов вперёд сделал.

— Ты ходишь, — сообщил ему Шэнь. — А тебе велели лежать. Покажи шов.

— Дык зажило уже, мастер Шэнь. Сергей Петрович сам глядел… — начал оправдываться казак.

— Покажи, — оборвал его травник.

Пластун вздохнул и принялся расстёгивать шинель. Очередь почтительно потеснилась. Здоровенный русский казак с маузером, который по первому слову лежачего старика задирает рубаху, произвёл на возчиков сильное впечатление. На меня, признаться, тоже.

— Да что ж такое, нигде от вас не спрятаться, князь, — раздался знакомый женский голос со стороны входа.

Я обернулся. Манью вошла неслышно и теперь стояла на пороге с глиняной миской в руках.

Ватная куртка, какие носит половина Фуцзядяня. Волосы убраны под платок. Если не приглядываться, примешь за молодого парня, а не за девицу.

Живая. Целая. И наглая, как обычно.

Внутри отпустило. Только сейчас я понял, что всё время, с момента как прочёл записку, был напряжён. А следом, без всякой паузы, накатило желание эту дрянь придушить.

— Торопился как мог, — ответил я, не скрывая сарказма. — Ты забыла оставить адрес.

— Зато ваши друзья нашли его быстро. — Китаянка кивнула на дверь. — Двое у ворот торчат почти час. Один три раза заходил греться и ни разу не спросил про ночлег. Людей Чжао я знаю, князь. Если бы не дед…

Манью посмотрела на Шэня.

— Вы бы нас уже не застали. К сожалению, ему стало нехорошо. Мы были вынуждены задержаться.

Девица подошла к кану, поставила миску возле старика, что-то сказала ему по-китайски. Шэнь ответил одним словом, не отрываясь от Тимохи. Манью поджала губы. Судя по всему, она велела лекарю поесть, а тот велел не отвлекать.

— Нам надо поговорить, — сказал я.

— Надо, — неожиданно легко согласилась девчонка. — Только не здесь.

За печью обнаружилась дощатая перегородка, а за ней — чулан. Три шага в длину, два в ширину. Хозяин, видимо, держал тут своё добро, а за отдельную плату пускал особо платёжеспособных постояльцев. Сейчас чулан был пуст.

Манью привалилась к стене. Руки скрестила на груди.

— Что с дедом? — спросил я для начала.

— Сердце, — ответила она нехотя. — Прихватило ещё в овраге. Ему теперь лежать надо. Неделю, не меньше. А он… сами видели.

Понятно. С больным стариком далеко не убежишь. Вот почему они до сих пор здесь. Братья братьями, но, если бы не приступ у Шэня, думаю, за этой парочкой всё равно пришлось бы побегать.

— Ладно. Теперь о главном. — Я сунул руки в карманы шубы. — Воскресенье. Утро. «Модерн». Пока я спал, с тобой беседовал майор Хондзё? Где он тебя ждал? На выходе из гостиницы? Из номера?

Китаянка не вздрогнула и не удивилась. Лицо она держать умеет, это мне уже известно.

— Кто вам сказал? — спросила она спокойно.

— Неважно. Сказали. Майор взял тебя на крючок. Велел сидеть при мне и выяснять, кто за мной стоит. Иначе… — Тут я помедлил. Дальше шли уже мои собственные догадки. — Иначе в Мукдене узнают, чья ты дочь. Так?

— Так, — произнесла Манью после паузы.

Ясно. Значит, складывал я всё-таки верно.

— И ты молчала. — В моём голосе прозвучала досада. И, наверное, обида. — Вместо того чтобы прийти и сказать: так и так, князь, у нас проблема! Да я бы…

— Вы бы что?

Спросила она негромко. Но я почему-то заткнулся.

— Вы бы меня выслушали? — Манью усмехнулась. — Когда, князь? В воскресенье вы явились с похмелья, объявили, что женитесь, похлопали меня по плечу и ушли. Сегодня я пришла сама. Вы сказали: «Женимся». А потом сказали, что вам плевать, чего я хочу.

Память у неё отменная. Очень жаль.

— Между «женимся» и «плевать» мне надо было успеть рассказать про майора? — Она усмехнулась. — Вы не разговариваете, князь. Вы отдаете приказы и командуете. Собирайся, иди, молчи, стой. Вот и сейчас. Пяти минут не прошло, как вошли, а уже снова собираетесь взять меня за шиворот и оттащит на лесопилку.

— Я не собираюсь никого никуда тащить!

За перегородкой стало тихо. Совсем. Потом послышался осторожный бас Тимофея:

— Павел Саныч? У вас там всё ладно?

— Ладно! — рявкнул я. Спохватился и добавил тише: — Всё хорошо, Тимоха.

Манью молча подняла бровь.

Ну да. Ну да…

Возразить оказалось нечем. Самое паршивое — она ведь ничего не придумала. Если прокрутить последние двое суток и посмотреть на них глазами девчонки, картина выходит так себе.

— Допустим, — сказал я. Уже нормальным голосом. — С этим… допустим. Я иногда бываю… ммм… слишком категоричен. Просто ты должна понимать… Я не привык просить или кланяться. Наоборот. Мне привычно, чтобы люди слушались и сразу выполняли приказы. Такая схема мне понятна. Я по ней живу…

Хотел сказать «много лет», но вовремя осёкся. Это было бы странное заявление для двадцатитрёхлетнего парня.

— Но… теперь, когда ты сказала… теперь я постараюсь обсуждать, а не требовать исполнения без пояснений.

— Щедро, князь, — оценила китаянка.

Она помолчала, разглядывая лампу, которая висела на крючке. Потом заговорила снова. Тише, чем прежде.

— Я полтора месяца думала, что вы другой. Губернатор меня ни о чём не спрашивал. Он просто решил, что я буду его женой. Вы меня от него увезли, спрятали. А потом сделали то же самое. Точно так же решили за меня. Ничем вы не лучше, князь. Только ему нужно было имя моего отца, а вам — деньги.