Сказ о четырёх с половиной татами, стр. 4

В тот день в пансионе, когда я заглянул в свою энциклопедию, перед моими глазами предстала поистине ужасающая реальность.

В учебнике подробно описывался жаркий процесс сватовства, который боги в Идзумо использовали, чтобы соединить мужчин и женщин. Оказывается, единственной целью собрания в Идзумо было запутать красные нити судьбы. Похоже, тот сомнительный бог в тележке с раменом говорил правду.

Я задрожал от кощунственной ярости.

Неужели им действительно нечем заняться?

Часть 2

Чтобы отвлечься от этих мыслей, я погрузился в учебу. Однако, глядя на учебники, я начал чувствовать, что это занятие — не более, чем жадная попытка вернуть последние два бесплодных года моей жизни. Такое недостойное поведение было отказом от моих личных идеалов, и, действуя в соответствии со своими принципами, я галантно отложил учебники. Это был, пожалуй, самый джентльменский поступок.

Теперь, раз уж на то пошло, мне ничего не оставалось, кроме как обратиться к Озу, чтобы он предоставил мне отчёт, который я должен был сдать. У Тайного общества была типография, где можно было заказать и получить поддельные задания. Я так долго полагался на их услуги, что, если бы Озу не стал посредником, чтобы достать то, что мне было нужно в типографии, я бы оказался в очень затруднительном положении. Я был измотан как физически, так и морально. Моя неспособность избавиться от Озу также была отчасти вызвана этой незаконной связью.

Хотя май ещё не закончился, было так влажно, что уже чувствовалось лето. Окно было распахнуто так широко, что я ожидал обвинения в непристойном обнажении, но воздух внутри оставался застойным. В этом затхлом помещении смешивались и бродили таинственные вещества, и, подобно виски янтарного цвета из бочек на винокурне Ямадзаки, они непременно опьянили бы любого, кто хоть на мгновение вошёл бы в это помещение на 4½ татами. Когда я открыл дверь, ведущую в коридор, в комнату на цыпочках вошли котята, которые бродили по пансиону и нагло мяукали. Они были такими милыми, что мне почти захотелось их съесть, но я не опустился бы до такой низости, совершить такой дикий поступок. Даже если на мне одни трусы, я всегда должен вести себя так, как подобает джентльмену. Протерев глаза от сна, я быстро прогнал их.

Закрыв дверь, я улёгся как бревно. Я попытался погрузиться в более развратные мечты, но ничего хорошего из этого не вышло. Я пытался придумать, как захватить радужное будущее моих грёз, но и это не принесло успеха. Раздражаясь то на то, то на это, то на всё остальное, я добивался, кажется, только одного, — усиления головной боли. Я вымещал своё разочарование на тараканах, которые рыскали по всем углам моей комнаты, прибивая неудачливых в пух и прах.

Поскольку я встал так поздно, день стремительно клонился к закату. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь окно, ещё больше подрывая моё настроение. Мне хотелось быть похожим на задумчивого Ёсимунэ из старого телесериала, скачущего на великолепном белом коне вдоль береговой линии под золотыми лучами солнца. К сожалению, я, Разрушитель Любви, боялся лошадей.

Мучимый этими ненужными, колеблющимися мыслями, я переключился на приближающееся свидание с Озу. Размышлять о своих разочарованиях казалось пустой тратой времени. Неужели я действительно верил, что если продолжу эту мазохистскую внутреннюю борьбу, то однажды Будда потянет за эту болтающуюся паучью нить и погладит меня по голове, как в старых легендах? В конце концов, паучья нить может оборваться, погрузив меня обратно в ад на 4½ татами, и моя участь будет не более чем развлечением для Будды.

В пять часов пополудни единственным результатом этих головокружительных и мазохистских иллюзий стало то, что Озу пришёл и застал меня дующимся.

— Я вижу, ты, как всегда, не в духе, — были его первые слова, обращённые ко мне.

— Я могу сказать то же самое о тебе, — огрызнулся я в ответ.

Лицо Озу было таким же грязным, как общая уборная пансионата, хотя я не мог быть уверен, что слабый запах аммиака, исходящий от него, был лишь плодом моего воображения. Мы уставились друг на друга, два двадцатилетних негодяя под палящим заходящим солнцем. Негатив порождает ещё больше негатива, и дальше всё идет только по наклонной. Я уже был сыт этим по горло.

— Подготовка завершена? — спросил я.

В ответ Озу просто потряс пластиковый пакет, который он держал, перемешивая ядовито-красные, зелёные и синие трубки внутри.

— Ну, ничего не поделаешь. Пойдём, — сказал я.

Мы с Озу вышли из здания Shimogamo Yuusuisou в стиле Коулун и отправились на пустынные улицы. Пройдя по улице Микагэ, мы миновали дорогу к храму Шимогамо и вышли на бульвар Шимогамо. Перейдя бульвар у здания Киотского семейного суда, мы увидели мост Аой через реку Камо. Великолепный вечерний вид на кристально чистые воды текущей реки не отразился на двух шокирующе зловещих молодых людях, стоящих на мосту. Сложив руки, мы посмотрели вниз по течению. На обоих берегах реки под постепенно темнеющим небом распускались красивые загорелые листья. Дальше по течению реки был виден непрерывный поток автобусов и автомобилей, пересекающих Большой мост Камо. Даже с такого расстояния мы могли различить студентов колледжа, резвящихся на берегу реки. Скоро эта площадка превратится в ад мучительных криков.

— Мы действительно это делаем, не так ли? — прокомментировал я.

— Разве ты не говорил вчера, что готов развязать божественный суд? — спросил Озу.

— Конечно, с нашей точки зрения, это божественная кара. Для всех остальных это кажется глупой выходкой.

Озу презрительно рассмеялся.

— Значит, ты хочешь беспокоиться о том, что они думают, и отвернуться от своих собственных убеждений? Это не похоже на человека, которому я посвятил свои тело и душу.

— Заткнись.

Единственной причиной для него исторгать такие отвратительные утверждения было надавить на мои рычажки и вызвать восхитительный спор, в котором он мог бы принять участие. Смотреть на бессмысленные споры других людей было любимым развлечением этого тролля, его смыслом существования.

Несмотря на внешнее презрение к его идиотизму, я остался верен своим убеждениям и взял инициативу в свои руки.

— Ладно, пора это сделать. Пойдём, — объявил я.

Мы перешли на западный берег реки Камогава и направились вниз по течению. Там, где встречаются реки Такано с северо-востока и Камогава с северо-запада, они становятся рекой Камо. Студенты называют перевёрнутый треугольник в месте слияния двух рек дельтой Камо. С весны до начала лета это место часто становится площадкой приветственных вечеринок для поступающих первокурсников.

Когда мы приблизились к дельте Камо, в поле зрения попало множество смеющихся, болтающих людей, сидящих на расстеленных синих простынях. Ещё более осторожные, мы спрятались в темноте под мостом Демачи. Если бы нас заметили разгуливающие члены вражеского лагеря, как в древней битве при Ичинотани, эффект нашей дерзкой внезапной атаки сошёл бы на нет.

Я вынул фейерверки из пластикового пакета и разложил их на земле, а Озу достал одолженный у меня монокуляр Carl Zeiss и осмотрел противоположный берег.

Я зажёг сигарету, и дым быстро рассеялся на бодром вечернем ветерке. Отец, гулявший с детьми по мосту, бросил на нас подозрительный взгляд, когда проходил мимо. Однако сейчас было не время беспокоиться о прохожих. Мы были обязаны следовать своим убеждениям.

— Как обстановка? — спросил я.

— Все с нашего потока там, хуе-хуе-хуе. Но я не вижу ни Айджимы, ни Дзёгасаки.

— С чего бы этим пьяницам опаздывать на вечеринку? Что с ними не так? — надулся я.

— Без этих двоих нет смысла во внезапной атаке.

— А, вот и Акаши.

Акаши была девочкой с курса пониже нашего. Я вдруг вспомнил, что было записано в журнале этого теневого бога прошлой ночью.

— Акаши тоже пришла? — спросил я.

— Смотри, она сидит на той набережной наверху и пьёт пиво. Она тусуется в одиночестве, как и всегда.