Сказ о четырёх с половиной татами, стр. 22

В конце этих двух лет обучения, если бы меня спросили, вырос ли я как молодой человек, я бы с сожалением ответил, что нет. Что касается того, почему я тратил всё своё время на эти занятия, то, полагаю, исключительно для того, чтобы доставить удовольствие мастеру Хигути. Всякий раз, когда мы выставляли себя дураками, занимаясь каким-нибудь бессмысленным делом, он выглядел совершенно счастливым. Если мы приносили ему что-то, что его радовало, он говорил нам:

— Вы тоже поняли, — и на его лице появлялась огромная ухмылка.

Мастер никогда не унижал себя, всегда вёл себя с чувством глубочайшего достоинства. Но когда он смеялся, то выглядел открытым и невинным, как ребенок. Одной лишь улыбкой Мастер мог побудить Озу и меня к действию; Хануки называла эту особую силу «магией Хигути».

На следующий день после поисков кисти каменоко меня разбудил громкий стук в дверь. Было всего семь утра — час, который большинство студентов университета считают серединой ночи. Я открыл дверь и увидел мастера Хигути, стоящего в коридоре, его волосы были всклокочены и взъерошены, но глаза сверкали.

— Вы хоть знаете, который час?

На мгновение Мастер замолчал, стоя в холодном коридоре и прижимая к груди прямоугольный предмет. Внезапно на его глазах выступили крупные капли слёз, губы задрожали, а баклажанообразное лицо сморщилось, когда он зарыдал и стал тереть глаза тыльной стороной ладоней, как обиженный ребенок. Наконец ему удалось выдавить:

— Я закончил, я закончил!

— Что закончил? — нервно спросил я.

— Это.

Он благоговейно протянул мне прямоугольный предмет в своих руках. Это была книга Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой».

— Сегодня утром закончилось путешествие, в котором я находился последний год. Я был так тронут, что хотел сообщить тебе об этом. И, конечно, вернуть книгу.

На мгновение мне показалось, что он сейчас упадёт, но оттого, как он стоял со слезами на глазах, я не мог не посочувствовать ему в завершении его путешествия длиной в двадцать тысяч лиг.

Он протянул мне книгу.

— Прошу прощения, что так долго, правда. Но это действительно было замечательное путешествие, — вздохнул он. — Кстати, я так увлекся книгой, что у меня не было времени поесть. Не хочешь ли съесть со мной мисочку гюдона [22]?

Вместе мы вышли на улицу прохладным утром и выдвинулись за гюдоном, который ждал нас недалеко от Хякуманбен.

Покончив с завтраком, мастер Хигути отправился к реке Камо, а я оплатил счёт за нас обоих. Я нашёл его стоящим у реки, поглаживающим небритый подбородок и удовлетворённо глядящим на туманное майское небо, простирающееся над нами.

— Хорошая погодка, не правда ли, — заметил он.

Мы подошли к дельте Камо. Мастер Хигути прошел сквозь сосновую рощицу и спустился по насыпи. Когда мы вышли из-под деревьев, небо выглядело таким широким и необъятным, что казалось, будто оно поглотит нас. По Великому мосту Камо в лучах ослепительного утреннего солнца сновали автомобили и пешеходы.

Мастер Хигути стоял на острие дельты, словно на носу корабля, и зажигал сигару. Слева несла свои воды река Камо, справа — река Такано. Они соединялись перед господином Хигути и с захватывающим дух буйством неслись на юг. Реки, разлившиеся от недавних проливных дождей, затопили зелёный кустарник, росший по берегам.

Сделав затяжку, мастер сказал:

— Я хочу уехать куда-нибудь далеко-далеко.

— Это неожиданно.

Насколько я знал, он никогда не отлучался из своей комнаты на 4½ татами больше, чем на полдня.

— Я уже давно подумывал об этом, но именно чтение «Двадцати тысяч лье» заставило меня решиться. Скоро наступит время, когда я смогу оседлать мировые волны.

— Вы копили деньги?

— Конечно, нет, — рассмеялся он, выкашливая дым. Вдруг он, казалось, что-то вспомнил.

— Да, кстати; на днях, когда я был в кампусе, я встретил парня, с которым мы выпивали в первые два года учёбы в университете. Я поздоровался, а он, похоже, был рад меня видеть. Когда он спросил, чем я занимаюсь, я ответил, что пересдаю немецкий, но после этого он поспешно удалился.

— Если он был вашим однокурсником на старших курсах, то сейчас он, вероятно, работает над докторской диссертацией. Так что, наверное, ему было бы неловко общаться с, технически, его однокурсником.

— С какой стати он должен чувствовать себя неловко? Это не ему пришлось пересдавать год… Я не понимаю.

— И именно поэтому вы — Мастер.

Он изобразил знающее выражение лица.

Ещё когда я был первокурсником, Мастер предупредил меня:

— Ни при каких обстоятельствах ты не должен идти на второй год, играть в видеоигры или маджонг. Иначе твоя студенческая жизнь пройдёт впустую.

Я неукоснительно следовал этому наставлению и ни разу не приложил к этому руку, но каким-то образом моя студенческая жизнь всё равно прошла впустую. Однажды я попытался спросить об этом Учителя, но не смог.

Мы сели на скамейку на набережной. Поскольку это было воскресное утро, было много людей, которые бегали трусцой или прогуливались у реки.

— Пока я искал кисть каменоко в Сандзё, я сходил к гадалке, — пробормотал я.

— Ты едва начал жить, а уже сбился с пути? — улыбнулся он. — Почему же ты ещё даже не покинул чрево матери.

— Я не хочу тратить свои последние два года здесь на поиски щёток или на борьбу в мазохистской войне чужими руками, или на поиски щёток, или на выслушивание мерзостей Озу, или на поиски щёток…

— Не беспокойся о щётке, я не исключу тебя, — успокоил он меня. — Ты прекрасно справлялся последние два года. Не думай про следующие два. Я уверен, ты сможешь навести в жизни в следующие три или даже четыре года. На самом деле, я это гарантирую.

— Я был бы больше рад, если бы вы этого не делали, — вздохнул я. — Если бы я не встретил вас и Озу, я бы наверняка вёл куда более осмысленную жизнь. Я бы усердно учился, встречался с вороновласыми девами и наслаждался незапятнанной студенческой жизнью. В этом у меня нет никаких сомнений.

— Мне кажется, ты ещё не совсем проснулся.

— Я осознал, как много своей жизни я потратил впустую. Мне следовало больше думать о том, чего я мог бы достичь. На первом курсе я сделал неудачный выбор. Я должен ухватиться за возможность, когда она появится снова, и стремиться в новую жизнь.

— Какую возможность?

— «Колизей», или что-то вроде того. Так мне сказала гадалка.

— «Колизей?»

— Я тоже не очень понимаю, что это значит.

Мастер почесал щетину на подбородке, внимательно изучая меня. Пронзительное выражение его лица делало его почти похожим на царя. Оно, конечно, не соответствовало разваливающейся комнате на 4½ татами, в которой он жил в Симогамо Юсуйсо. Это больше походило на лицо принца, потерпевшего кораблекрушение во Внутреннем море Сето и вынесенного течением на одинокий остров с 4½ татами. И всё же он отказался выбросить свою нитяную юкату и сделал своим троном выцветшие циновки татами в своей комнате.

— Нельзя использовать такое слово, как «возможность», как будто она безгранична. Наше существование определяется не тем, что мы можем сделать, а тем, что мы не можем сделать, — провозгласил он. — Есть ли у вас возможность стать девочкой-зайчиком? Или пилотом? Можешь ли ты стать плотником или пиратом, бороздящим семь морей? А может, вором, похищающим сокровища Лувра? А разработчиком суперкомпьютера?

— Нет.

Он задумчиво кивнул и редким жестом предложил мне сигару. Я с благодарностью взял её и стал возиться, пытаясь зажечь.

— Большинство страданий в жизни происходит оттого, что мы мечтаем о той жизни, которую хотели бы иметь. Попытка положиться на что-то столь ненадёжное, как твой внутренний потенциал, вот корень многих зол. Надо признать, что ты — это ты, и ты не можешь превратиться ни в кого другого, кроме себя. То, что ты называешь «радужной студенческой жизнью», недостижимо, я гарантирую это. Смирись со своей судьбой.

— Не надо так говорить…