Сказ о четырёх с половиной татами, стр. 21

Тонкое, точёное лицо владельца магазина выглядело ещё более величественным в оранжевом свете, и моё благоговение перед ним было так велико, что я едва мог говорить. Через мгновение он повернулся и ушёл в темноту магазин, а вскоре вернулся с ящиком из павловнии. Он без лишних слов открыл крышку, представив нашим глазам обычную на вид кисть каменоко.

— Вот она, — сказал он, протягивая мне коробку.

— Сколько это будет стоить? — спросил я.

Продавец прищурился.

— Посмотрим… Сойдёмся на двадцати тысячах йен.

Какими бы волшебными ни были эти пальмовые волокна, я ни за что не заплатил бы двадцать тысяч иен за эту щётку. Если это будет стоить столько, я бы предпочёл быть бесславно изгнанным.

Я оправдался, сказав, что у меня нет столько денег с собой, и вышел из магазина, размышляя о судьбе, которая меня ожидает.

— Так что ты собираешься делать? Ты собираешься её купить? — спросила Акаши, пока мы шли по улице Сидзё.

— Черта с два. Двадцать тысяч за кисть? Такие вещи — для таких шикарных ресторанов, как «Симогамо Сарё», а не для чистки раковины в грязной комнате на 4½ татами.

— Но разве Учитель не приказал тебе принести её?

— С таким же успехом можно идти в изгнание.

— Зная его, он не согласится так легко.

— Нет, у него есть ты. И Озу тоже. Наверное, ему пора меня отпустить.

— Перестань быть таким пессимистом, пожалуйста. Я поговорю с ним за тебя.

— Что ж, я рассчитываю на тебя.

С тех пор как я стал учеником, я вытерпел множество необоснованных требований мастера Хигути. Теперь, когда размышляя об этом, я не понимаю, зачем я потратил столько времени, выполняя его просьбы, учитывая, что большинство испытаний, через которые я проходил, были совершенно бессмысленными.

В Киото много университетов и, конечно, много студентов. Как студенты Киото, мы были обязаны служить городу, так настаивал мастер. В дождь или в снег мы с Озу часами сидели на холодной каменной скамье на Философской аллее, погрузившись в философский трактат Нисиды Китаро «Исследование добра», обсуждая такие непонятные утверждения, как: «С этой точки зрения на психические явления, восприятие — это своего рода импульсивная воля…» Таким образом, наше время было потрачено на совершенно непродуктивную цель — сделать город туристической достопримечательностью, и вдобавок ко всему у меня болел живот от постоянного сидения на холоде. Я пытался всеми силами души и тела продолжать, но к первой главе третьего тома, озаглавленной «Воля», я полностью перегорел.

Сначала наши лица были стоически спокойными, но нам становилось всё труднее держать себя в руках. Мы наткнулись на отрывок, который гласил: «Первоначально организмы совершают различные движения с той целью, чтобы сохранить жизнь».

Здесь Озу повторил:

— …«Различные движения с той целью, чтобы сохранить жизнь».

Непристойная улыбка, появившаяся на его лице, ясно показывала, как неумеренно он возбужден. Без сомнения, он был поглощён какой-то постыдной фантазией, порождённой его Y-хромосомой. После того как в этом тихом районе его целый день заставляли читать непонятные философские труды, его тёмные желания вызрели, как гроздь винограда, и «Исследование добра» превратилось в его сознании в «Технический сборник анекдотов о сексе». Разумеется, все мысли о продолжении наших философских изысканий были пресечены. Если бы мы перешли к четвёртой главе о религии, то, несомненно, начали бы хулить всё вокруг, став непригодными для жизни в обществе. Наверное, хорошо, что наша решимость, стойкость и душевные силы иссякли прежде, чем мы ещё больше запятнали доброе имя Нисиды Китаро.

Учитель был фанатом Ferrari, поэтому всякий раз, когда Ferrari выигрывала гонки F1, мне приходилось выполнять неприятную задачу, бегая взад-вперед по диагонали перекрестка Хиякуманбэн с огромным красным флагом с эмблемой скачущего коня, одновременно стараясь не испачкать бамперы проезжающих машин. Я изначально планировал заставить Озу делать это, но поскольку именно он и раздобыл флаг и вручил его мастеру, у меня не было шансов. Более того, Озу часто беспокоил мастера, а потом убегал, оставляя меня наедине с капризностью мастера. В конце концов, именно я распространил свет Ferrari по всему миру. Проезжающие мимо машины бросали в меня оскорбления, а пешеходы просто смотрели на меня презрительными глазами, что ещё больше подталкивало меня к мыслям о насилии.

Мастер всегда жаждал нового. Его аппетит соответствовал его почтительному росту, но в конечном итоге снабжать его всем этим всегда приходилось нам с Озу.

Мы снабжали его не только едой, алкоголем и табаком. Среди наших разнообразных подношений были кофемолки, складные вентиляторы, монокуляр Carl Zeiss, который мы выиграли в лотерею в торговом квартале. Даже экземпляр «Двадцати тысяч лье под водой», который он с увлечением читал в течение последнего года, был изначально моим: я купил его на ярмарке подержанных книг в храме Симогамо, намереваясь согреться классической повестью о приключениях в долгие, прохладные осенние вечера, но он каким-то образом попал в руки Учителя. Принести ему такие закуски, как мамэ-моти Демати Футаба, яцухаси из Сёгоин, крекеры из морских ежей и крекеры Нисимура Эйсэй Боро — это всё хорошо, но когда он решил, что ему нужен плакат с ярмарки подержанных книг и гигантская статуэтка лягушки Керойон, я остался в недоумении. Позже, когда он попросил фигуру Камен Райдера в натуральную величину, рыбный торт размером с татами, морского конька и гигантского кальмара, я упал на колени. Где я должен был найти гигантского кальмара?

Однажды нам посоветовали поехать в Нагою, чтобы получить «мисо кацу, держите кацу», но снимаю шляпу перед Озу: действительно проделал весь путь туда и обратно в один день. Кстати, однажды я проделал весь путь до Нары только для того, чтобы купить крекеры, которыми кормили местных оленей.

Когда мастер Хигути сказал, что хочет морского конька, Озу выкопал бог знает откуда аквариум и наполнил его водой, но когда он закладывал гравий и водные растения, из аквариума раздался зловещий треск, и вдруг вся вода хлынула, как миниатюрный Ниагарский водопад. Мастер смеялся, глядя, как мы с Озу копошимся в затопленной комнате на 4½ татами. Через некоторое время он заметил:

— А не просочится ли вода на этаж ниже?

— Возможно, учитывая, насколько ветхое это здание, — Озу коснулся подбородка. — Человек под нами будет очень зол. Что нам делать?

— Подождите, это моя комната! — вскрикнула я.

Озу, кажется, испытал облегчение.

— О, тогда не стоит беспокоиться. Пусть течёт.

Вода просочилась сквозь пол и полностью залила мою комнату. Капающая вода растопила все мои книги, превратив их в грязное месиво, так что невозможно было отличить эротику от учебных материалов. Мало того, электроны, находящиеся в моём компьютере, были унесены в море, а вместе с ними и мои драгоценные данные и медиафайлы. Очевидно, этот инцидент стал смертельным приговором для тех научных устремлений, которые я еще сохранил.

Не говоря больше ни слова о морском коньке, мастер Хигути сказал:

— Я хочу гигантского кальмара, — и выбросил аквариум, который достал Озу, в коридор, чтобы тот там пылился.

Чтобы отвлечь себя от дальнейших мыслей о морских обитателях, мастер Хигути конфисковал мой экземпляр «Двадцати тысяч лье под водой» и вот уже почти год отказывается его вернуть.

И снова я оказался тем, кому достался короткий конец палки.

Среди многочисленных безрассудств мастера Хигути, жестокая «мазохистская война чужими руками» с Дзёгасаки выделяется как одна из самых жёстких.

По приказу мастера мы закрасили табличку с именем Дзёгасаки, заблокировали его входную дверь старым холодильником и отправили ему несколько писем, которые надо было разослать другим людям, или случится несчастье. В отместку Дзёгасаки приклеил гета [21] мастера к полу, запустил в комнату воздушные шарики, наполненные чёрным перцем, и заставил доставить нам двадцать порций суши на имя мастера Хигути. Получив суши, мастер Хигути ничуть не расстроился и пригласил нескольких студентов по обмену на суши-вечеринку. Конечно, он был совершенно спокоен и собран, но заставил нас с Озу оплатить счёт.