Девятое ноября, стр. 4

– Думала, ты не успеешь. – Прильнув к Бену, поворачиваюсь лицом к отцу.

– Детка, ты же знаешь – я ужасно хотел познакомиться с твоим отцом. Вы так редко видитесь. Никакие пробки меня не остановят, раз выдалась такая возможность.

Я бросаю благодарный взгляд на своего фейкового парня за этот подкол. Видать, его папаша такой же козел – поэтому он прекрасно знает, что сказать.

– Простите, не расслышал ваше имя. Напомните? – говорит Бен, поворачиваясь к отцу – которому он явно сразу не понравился. Вот и прекрасно!

– Донован О'Нил. Наверняка вы меня знаете, я играл в сериале…

– Нет, – перебивает его Бен, одновременно подмигивая мне, – сериалы я не смотрю, зато Фэллон много о вас рассказывала. – Ущипнув меня за подбородок, он вновь поворачивается к отцу. – Кстати, раз уж речь зашла о нашей девочке, как вам ее задумка с переездом в Нью-Йорк? – Бен слегка хмурится и переводит взгляд обратно на меня. – Жаль, конечно, что моя птичка улетает на другой конец страны, но чего не сделаешь ради мечты! Лично посажу ее в самолет.

Птичка? Слащавее ничего не придумал? Его счастье, что он все-таки не мой парень, а то бы уже давно получил за такое!

Отец откашливается – явно чувствует себя не в своей тарелке.

– В восемнадцать лет девушки о многом мечтают, но уж точно не о Бродвее. Особенно учитывая, каких высот ей уже удалось достичь. По мне, так Бродвей – это шаг назад.

Бен устраивается поудобнее. От него хорошо пахнет. По крайней мере, мне так кажется. Давно не общалась с парнями – может, они все так пахнут.

– Тогда хорошо, что ей уже восемнадцать, – отвечает Бен. – В этом возрасте мнение родителей уже ни на что не влияет.

Он, конечно, притворяется, однако еще никто в жизни так за меня не заступался. Черт возьми, даже дыхание перехватило!

– Это мнение не родителя, а профессионала, который хорошо ориентируется в своей области, – возражает отец. – Я очень давно работаю в этой сфере и вижу, кому есть смысл продолжать, а кому пора откланяться.

Резко поворачиваюсь к отцу, но Бен только крепче сжимает мне плечи.

– Откланяться? Вы во всеуслышание заявляете, что вашей дочери надо сдаться?

Отец закатывает глаза и, скрестив руки на груди, с неприязнью смотрит на Бена. Тот, убрав руку с моего плеча, в точности повторяет все его жесты и устремляет на него яростный взгляд.

Господи, даже не по себе немного. Но как же классно! Никогда еще отца таким не видела: чтобы прямо вот так, с первой секунды, он невзлюбил человека.

– Послушай, Бен… – с неприязнью в голосе начинает он. – Ты явно пудришь Фэллон мозги и поешь все эти песенки про мечту с одной целью – чтобы было с кем переспать, если вдруг занесет на восточное побережье.

Господи, он это серьезно сейчас про меня говорит? Поверить не могу!

– Дочь у меня умная. И очень сильная. Фэллон прекрасно понимает – от карьеры, которой она посвятила всю жизнь, придется отказаться, потому что теперь она…

Отец обрывается на полуслове – по лицу видно, что жалеет о сказанном. Тем не менее я прекрасно знаю, какая именно фраза едва не сорвалась у него с языка, – последние два года он всячески ее избегал.

Всего пару лет назад мне прочили блестящую актерскую карьеру, однако сразу после пожара, лишившего меня внешней красоты, студия расторгла контракт. По его вине я едва не погибла, а его, вероятно, угнетает тот факт, что он больше не отец молодой успешной актрисы. С тех пор мы ни разу на заговаривали о возможных съемках. Собственно, мы вообще больше не разговариваем. Полтора года он день и ночь проводил со мной на киноплощадке, а теперь мы видимся от силы раз в месяц.

Нет уж, черт возьми! Пусть договаривает! Я два года жду, когда он наконец прямо скажет, что с моей актерской карьерой покончено именно из-за того, как я теперь выгляжу. Каждый раз это только подразумевается: мы принимаем как данность тот факт, что я больше не снимаюсь, однако не говорим о том почему. Раз уж сам начал, пусть найдет в себе смелость признать, что пожар разрушил и наши с ним отношения. Единственное, на что он способен, – быть моим наставником и агентом. Роль отца ему не дается.

Прищурившись, заглядываю ему прямо в глаза:

– Закончи фразу, пожалуйста.

Отец трясет головой, но я, приподняв бровь, по-прежнему жду ответа.

– Ты правда этого хочешь? Сейчас? – Он косится на Бена в надежде, что мой «парень» спасет ситуацию.

– Да, хочу.

Закрыв глаза, отец тяжело вздыхает и, подавшись вперед, опирается локтями о стол.

– Фэллон, ты же знаешь, что для меня ты всегда останешься красавицей. Не надо передергивать. У киностудий стандарты красоты повыше моих, и вариант у нас всего один – смириться. Думал, это уже пройденный этап, – добавляет он, бросив взгляд в сторону Бена.

Прикусываю язык, чтобы опять не ляпнуть ничего, о чем потом пожалею. Я знаю правду. Сразу поняла, что все кончено – еще когда в первый раз увидела себя в зеркале в больнице. Только вот не готова была к тому, что собственный отец посоветует отказаться от своей мечты.

– Ого! – едва слышно бормочет Бен. – Вот это да… – Он с отвращением качает головой. – Вы же ее отец!

Я знаю, что все это игра, однако со стороны может показаться, что презрение на его лице вполне искреннее.

– Вот именно! Я отец и, в отличие от ее матери, не собираюсь вешать ей лапшу на уши, лишь бы порадовать. И в Нью-Йорке, и в Лос-Анджелесе тысячи девчонок, мечтающих о том же, что и Фэллон. Все они безумно одаренные и невероятно красивые. Я считаю, что Фэллон талантливее их всех, вместе взятых, и она это знает, но надо реально смотреть на вещи. Мечты есть у всех, а вот у Фэллон, к сожалению, больше нет возможности воплотить свою. Пора бы смириться с этим и не выкидывать деньги на бессмысленный переезд, который ей ничем не поможет.

Закрываю глаза. Все, кто говорит, что правду слушать больно, неисправимые оптимисты. Это не просто боль, а крайне изощренная пытка.

– Вот это да… Потрясающе… – поражается Бен.

– Спустись с небес на землю, – парирует отец.

Открыв глаза, я слегка толкаю Бена в бок, показывая, что хочу уйти – с меня хватит, а он лишь сжимает под столом мою коленку в знак того, что надо подождать. От его прикосновения нога напрягается, и мне уже сложно разобраться в собственных эмоциях. Я ужасно зла на отца, просто в бешенстве, и тем не менее чувствую облегчение от того, что за меня без всякой на то причины вступился незнакомец. Я готова кричать, улыбаться и плакать одновременно. А больше всего мне хочется есть. Черт, ну почему рыба уже остыла!

Стараюсь расслабить ногу, чтобы Бен не заметил моего напряжения, но это сложно – ко мне уже давно никто не прикасался. Честно говоря, ощущения странные.

– Мистер О'Нил, позвольте задать вам вопрос, – начинает Бен. – У Джонни Кэша была волчья пасть?

Отец молчит. Я тоже в недоумении: надеюсь, он не просто так вдруг перевел разговор на исполнителей кантри-музыки. Отец смотрит на Бена так, словно тот спятил.

– Какое отношение это имеет к нашему разговору?

– Прямое. И нет, волчьей пасти у него не было. А вот у актера, который играл Кэша в фильме «Переступить черту», весьма заметный шрам на губе. И тем не менее за эту роль Хоакина Феникса номинировали на «Оскар».

Я наконец понимаю, к чему он клонит, и сердце начинает биться чаще.

– Как насчет Иди Амина? – продолжает Бен.

Отец вновь закатывает глаза – ему этот спектакль уже надоел.

– Ну и?

– У него не было амблиопии. Зато она есть у Фореста Уитакера – обладателя премии «Оскар» за роль Амина.

Пожалуй, на моей памяти отца впервые поставили на место. Пускай мне и не нравится весь этот разговор, ради такого я готова потерпеть.

– Мои поздравления, – бросает отец. Он абсолютно не впечатлен. – Ты назвал двух успешных актеров из миллиона неудачников.

Как бы я ни старалась, довольно сложно не принимать его слова на свой счет. Теперь этот разговор уже превратился в схватку между отцом и Беном, однако больно осознавать, что ему важнее выиграть спор с незнакомцем, чем поддержать собственную дочь.