Мой хирург. Стальной скальпель, стр. 3
— Иглу Сельдингера мне! — крикнула я, перехватывая инициативу.
Двумя пальцами левой руки в перчатке я намертво зафиксировала щитовидный хрящ Кузнецова, нащупала ногтем ямку между перстневидным и щитовидным хрящами:
— Коникотомия! Матвеич, держи проводник!
Толстая игла с металлическим щелчком пробила связку, войдя в просвет трахеи под углом сорок пять градусов. Контрольный забор шприцем — пузыри воздуха со свистом заполнили цилиндр. Я ввела гибкую леску проводника, извлекла иглу и одним скользящим движением насадила трахеостомическую трубку номер шесть, протолкнув её в дыхательное горло.
Матвеич щелкнул переходником контура ИВЛ. Резиновый мешок аппарата шумно вздохнул, расправился, и грудная клетка дальнобойщика наконец плавно приподнялась.
— Пошла вентиляция! — выдохнул анестезиолог, вытирая лоб плечом. — Пульс восемьдесят пять! Давление семьдесят! Вадим, работай!
— Скальпель, — бросил Стрельцов.
* * *
Лезвие блеснуло в его пальцах. Одним непрерывным разрезом по шестому межреберью слева — от края грудины до задней подмышечной линии — Вадим рассёк кожу и подкожную клетчатку. Тёмно-вишнёвая кровь хлынула мгновенно, заливая операционное поле.
— Электронож, коагуляция! Ранорасширитель Финочетто!
Я стояла напротив него, чувствуя, как адреналин выжигает из головы всё лишнее, оставляя звенящую ясность. Мои руки работали синхронно с его движениями: марлевый тупфер — осушить, зажим на кровоточащую мышцу, развести края раны.
Но когда бранши массивного винтового расширителя упёрлись в рёбра, послышался сухой, зловещий хруст.
— Пятое ребро раздроблено, костный шип целится в пучок, — бросил Вадим. — Кусачки Листона!
Он скусил острый край кости, и я развела расширитель на полный шаг. Замок сорвался под его кистью; Вадим резко отдёрнул руку, и на перчатке выступила кровь. Он сменил её, коротко кивнув Павловне, и вернулся к ране.
В ту же секунду плевру затопило черно-алое озеро. Кровь не просто сочилась — её выбивало из глубины средостения тяжёлыми, пульсирующими толчками. За секунды плевра наполнилась до краёв, кровь перехлестнула через край операционного разреза и водопадом полилась на простыни, на резиновый фартук Вадима, на мои перчатки.
Монитор взвыл истошным писком.
— Давление сорок! Тридцать пять на ноль! Асистолия! — крикнул Матвеич.
— Отсос на максимум!
Тонкая трубка аспиратора мгновенно забилась массивными сгустками фибрина. Аппарат жалобно завыл.
— Бесполезно! — крикнула я. Отшвырнула трубку, схватила широкие марлевые салфетки-лопухи и погрузила руки по локоть в горячую полость. Горстями я вычерпывала тромбы в таз.
Дно раны обнажилось: под левой подключичной артерией зиял рваный продольный разрыв аорты длиной три сантиметра. Стенка сосуда была размозжена.
Стрельцов наложил зажим Сатинского, но ветхая ткань под сталью расползлась, как размокший картон. Смертоносный алый фонтан ударил в потолок, залив лампу и щиток Вадима. Прямая линия на мониторе зазвенела сплошным писком. Ноль.
— Стой! — прорычал Стрельцов.
Он сдёрнул залитый щиток и голой перчаткой нырнул на дно грудной клетки. Вслепую. Туда, где среди хлещущей лавы билась смерть.
Его широкая ладонь вошла в средостение, три пальца нащупали твёрдые тела грудных позвонков и с первобытной силой прижали разорванную аорту к кости. Фонтан оборвался.
Вадим навис над столом, окаменев. Его пальцы держали жизнь, но любое смещение на полмиллиметра означало срыв. Прошла минута. Я увидела, как его предплечье начинает мелко дрожать: мышцы кисти сводил жестокий тетанический спазм. Из-под фаланги снова брызнула алая струйка.
— Алина... — хрипло выдохнул он. — Руку сводит... Пальцы сюда. Поверх моих! Быстрее!
Я шагнула вплотную к нему. Наше дыхание смешалось. Моё плечо врезалось в его плечо — горячее, твёрдое, каменное.
Я опустила обе руки в кровавую глубину раны.
Мои тонкие пальцы легли точно на его пальцы — широкие, онемевшие от запредельного усилия. Я переплела свои фаланги с его фалангами, накрывая их замком, навалилась всем весом тела, упираясь бедром в край стола, и вдавила сосуд в костное ложе вместе с ним.
Сквозь два слоя резины я ощутила бешеный, свирепый толчок пульса и жар его руки. Тяжёлое, несокрушимое тепло мужчины, который отказывался отступать. Мы застыли единым замком из четырёх рук. Ни страха, ни сомнений — только общий пульс и чужая жизнь между ладонями. Кровотечение прекратилось намертво.
— Держим, — выдохнула я ему в самое ухо. — Я держу, Вадим.
— Зажим Дебейки надо завести снизу, — шептал он, глядя мне в зрачки. — Но там тесно, подключичная закрывает обзор... Заденем пищевод...
— Угол сорок пять градусов снизу! Ротация браншей к позвоночнику! Монография твоего отца восемьдесят четвёртого года! Заводи под моей кистью!
Вадим замер, в его серых глазах вспыхнул ошеломлённый огонь.
Свободной рукой он перехватил зажим Дебейки. Опустил кончик инструмента в рану, плавно скользнул под углом сорок пять градусов под нашими пальцами и сомкнул бранши на аорте с трёхкратным щелчком.
— Есть пережатие! Руки убрать!
Мы одновременно выдернули пальцы из раны.
Сухо. Ни капли крови. Матвеич схватил электроды дефибриллятора:
— Разряд двадцать джоулей! От стола!
Толчок тока встряхнул тело Кузнецова. И вдруг на чёрном стекле монитора кривая распрямилась и выдала высокий, чистый зубец синусового ритма.
Пип... пип... пип...
— Давление восемьдесят на пятьдесят! — закричал анестезиолог. — Сердце пошло! Живой!
Павловна запустила центрифугу «Cell Saver», возвращая очищенную кровь больного в подключичную вену. В дверях возник второй дежурный хирург:
— Вадим Игоревич, я освободился... Встать на крючки?
Стрельцов даже не поднял головы от раны, подтягивая иглодержатель:
— Пошёл вон на приём. Алина Сергеевна остаётся у стола. До последнего шва.
* * *
Реконструкция аорты требовала предельной точности. Ветхие края сосуда прорезывались при первой же попытке стянуть нить Пролен 3-0.
— Тефлон, — сказала я.
Вадим молча кивнул. Павловна подала стерильные полоски синтетического тефлона. Стрельцов наложил их вдоль краёв разрыва, формируя П-образный шов на прокладках: тефлон удерживал рыхлую стенку, распределяя давление. Я пинцетом уложила пластину фибринового клея «Тахокомб», прижимая её к микроскопическому проколу у задней губы анастомоза.
— Снимаю зажимы, — выдохнул Вадим через двадцать минут.
Он распустил замок Дебейки. Пульсовая волна с гулом ударила в сосуд. Давление взлетело до ста девяноста — синдром включения! Вадим накрыл шов горячей салфеткой, демпфируя гидравлический удар ладонью, а Матвеич ввёл гипотензивный препарат. Через полминуты манометр встал на отметку сто двадцать на семьдесят. Шов держал безупречно.
В этот момент двери шлюза с грохотом распахнулись. В предоперационную влетел багровый Ковалёв с двумя охранниками ЧОПа:
— Прекратить самоуправство! Вы расхищаете медикаменты коммерческого резерва!
Он протянул руку и выдернул из розетки кабель настенной камеры:
— Стрельцов, ты уволен по статье! Охрана, вывести всех! Тело опечатать!
Я шагнула к стеклу перегородки шлюза и нажала клавишу селектора:
— Григорий Эдуардович, вы только что совершили преступление по триста третьей статье Уголовного кодекса — умышленное уничтожение доказательств. С первой секунды операции видеопоток транслируется через защищённый спутниковый канал в Минздрав России. И дублируется дежурному следователю Следственного комитета.
Я перевела смартфон на громкую связь. Из динамика прозвучал сухой металлический бас:
— Старший следователь СК майор Баринов. Подтверждаю фиксацию. Гражданин Ковалёв, если через двадцать секунд вы не покинете оперблок, наряд спецназа водворит вас в ИВС по двести восемьдесят шестой статье. Время пошло.
Ковалёв задохнулся. Охранники синхронно отступили назад, пряча руки. Главврач яростно ткнул пальцем в Стрельцова:
