Ночь, когда ты приходишь, стр. 2

Поэтому она говорила спокойно, иногда шутила, иногда брала пациента за руку. Иногда просто садилась рядом на несколько минут, хотя этих нескольких минут у неё не было. Она не считала это особым профессиональным талантом - просто привыкла. Обнадеживать она не любила. «Всё будет хорошо» - фраза, от которой у неё самой начиналась изжога. Она предпочитала говорить честно: «Посмотрим», «Разберёмся», «Показатели в норме, но будем наблюдать». Люди почему-то успокаивались от этого сильнее, чем от пустых обещаний.

К девяти утра Елена уже успела выпить второй кофе, который тоже остыл, посмотреть результаты анализов, позвонить в диагностическое отделение и трижды ответить на один и тот же вопрос о выписке. В десять пятнадцать в отделение поступил новый пациент. Елена как раз стояла у компьютера, когда медсестра сказала:

— Новый в третью палату.

— Кто?

— Свиридов Максим Андреевич. Сорок лет. Головные боли, спазмы, нарушения сна. Направление из приёмного.

Елена кивнула.

— Хорошо. Сейчас посмотрю.

Она открыла документы. Несколько строк: жалобы, предварительный диагноз, результаты первичного обследования. Ничего необычного. По крайней мере, пока.

Елена взяла историю болезни и направилась в третью палату. Максим лежал на кровати, но при её появлении почти сразу сел. Это движение далось ему тяжело — она заметила, как на секунду перекосились его плечи, как он непроизвольно придержал голову ладонью, словно боялся, что та отвалится. Но уже в следующее мгновение он выпрямился, положил руки на колени и посмотрел на неё. Спокойно. Собранно. Будто не он только что морщился от боли.

Первое, что она подумала, было совершенно профессиональным: хорошая физическая форма.

Вторым: ему явно неудобно лежать без дела.

Третью мысль она предпочла пока вообще не формулировать.

Мужчина действительно выглядел моложе своих сорока. Высокий, широкоплечий, с очень коротко подстриженными тёмно-русыми волосами и внимательными карими глазами. Даже больничная одежда не могла полностью скрыть привычку держать спину прямо и двигаться уверенно.

Он посмотрел на неё.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Елена Сергеевна Черных, лечащий врач.

— Максим.

— Я знаю.

— Тогда у меня уже нет преимуществ.

Елена невольно улыбнулась.

— Не переживайте. Пока вы пациент, преимущества всё равно у меня.

— Это звучит угрожающе.

— А я только начала.

Она подошла ближе и открыла историю болезни.

— Максим Андреевич, расскажите, когда начались головные боли.

— Около месяца назад.

— Раньше такого не было?

— Иногда болела голова. Как у всех. Но так — нет.

— Как именно?

Он немного подумал, коснулся виска.

— Сначала появляется давление здесь. Потом будто стягивает голову. Иногда спазмами отдаёт сюда.

Он провёл пальцами по затылку.

— И чем дальше...

— Тем хуже.

— До тошноты?

— Иногда.

— Свет раздражает?

— Да.

— Шум?

— Очень.

Елена записала несколько строк.

— Со сном как?

Максим посмотрел на неё с выражением человека, которого застали врасплох.

— Плохо.

— Насколько плохо?

— Засыпаю долго. Просыпаюсь несколько раз. Иногда вообще не сплю.

— Сегодня ночью спали?

— Нет.

Она подняла взгляд.

— Совсем?

— Совсем.

— Почему не сказали в приёмном?

— Сказал.

— И?

— Мне сказали, что утром будет врач.

— Ага... ну вот он я. Утро наступило.

Максим усмехнулся, но Елена заметила, как он снова едва заметно поморщился от собственного смеха. И сразу поняла: боль сильнее, чем он показывает. Значит, терпит. Значит, привык терпеть. Значит, для того чтобы он вообще согласился приехать в больницу, ему было совсем худо. Она вернулась к истории болезни.

— Раньше лечились?

— Обезболивающие. Помогают ненадолго.

— Какие?

Он назвал несколько препаратов. Елена уточнила дозировку, частоту приёма, перенесённые заболевания, операции, аллергии. На вопросы Максим отвечал спокойно и подробно. Не преувеличивал, не пытался выглядеть героем, но и жаловаться не собирался.

Это тоже было привычно. Особенно у мужчин. Особенно у мужчин, привыкших считать, что если они ещё способны самостоятельно дойти до двери, то ситуация находится под контролем.

— Работаете? — спросила она.

— Уже нет.

Он ответил так спокойно, что Елена почти пропустила интонацию. Почти.

— Почему?

На секунду в его лице что-то изменилось. Совсем немного. Но она успела заметить.

— Был пожарным.

— Был?

— Ушёл на пенсию по выслуге.

Елена посмотрела на него внимательнее. Сорок лет. Пенсия. И головные боли, которые появились примерно в тот же период. Всё это требовало более подробного разговора, но сейчас она решила не торопиться.

— А теперь?

— Теперь пытаюсь понять, чем занимаются люди, когда им больше не нужно вставать по тревоге.

— Судя по вашей истории болезни, пока вы занимаетесь тем, что лежите в больнице.

— Уже освоил.

Он улыбнулся, но Елена видела, что это улыбка через силу. И ей вдруг стало любопытно: сколько ещё он продержится, прежде чем признается, что ему действительно плохо? И признается ли вообще?

Она закрыла историю.

— Сейчас вас осмотрим подробнее, назначим дополнительные обследования, посмотрим динамику. С болью будем разбираться отдельно.

— А со сном?

— Со сном тоже.

— Потому что я уже готов на всё.

— Не надо быть готовым на всё. Достаточно выполнять назначения.

— Доктор, у меня бессонница.

— Я поняла.

Он посмотрел на неё и впервые за всё время улыбнулся по-настоящему. Не через силу. Не из вежливости. А тепло, чуть прищурившись, словно забыл на секунду про боль.

— А вы всегда такая строгая?

— Только до первой чашки кофе.

— А после?

— После я становлюсь добрее, но гораздо опаснее.

— Буду иметь в виду.

Она снова улыбнулась и вышла из палаты.

До конца рабочего дня Елена ещё несколько раз вспоминала нового пациента, хотя сама не могла бы объяснить почему. Вернее, могла. Его случай требовал наблюдения. Головные боли, спазмы, бессонница - сочетание неприятное, но вполне объяснимое. И всё же где-то на периферии сознания оставалось ощущение, что в этом человеке есть какая-то странная несостыковка. Он выглядел человеком, который привык спасать других, а теперь лежал в больничной палате и не мог заставить собственный организм уснуть. И главное - он терпел. Молча. Не жалуясь. Будто признать боль было бы слабостью. Елена решила, что это просто профессиональное наблюдение. И на этом закончила думать о нём. До ночи.

А Максим, оставшись один, медленно выдохнул и прикрыл глаза. Голова раскалывалась. Он не хотел показывать этого врачу - она показалась ему внимательной, и если бы он дал слабину, она бы точно начала задавать лишние вопросы. А он не любил лишних вопросов. Не любил, когда его жалели. Не любил, когда с ним говорили мягче, чем с другими. Он и так едва согласился приехать в эту больницу. Дочь позвонила, услышала, как он говорит, и сказала: «Пап, ты звучишь так, будто у тебя череп трещит. Если ты сейчас не поедешь, я сама приеду и увезу тебя силой». Он усмехнулся тогда в трубку. Сказал, что она преувеличивает.

Она не преувеличивала. Последние несколько недель его жизнь превратилась в одно сплошное ожидание: когда боль станет чуть слабее, когда можно будет хотя бы посидеть, когда перестанет тошнить от яркого света. Он пил обезболивающее пачками, но они уже почти не помогали. Он не спал ночами, а когда проваливался в короткое забытье, просыпался с чувством, что его голова всё ещё болит, даже во сне.

Он был пожарным двадцать лет. За эти годы он видел такое, что большинству людей даже не снилось. Дым, огонь, рушащиеся перекрытия, запах гари, который потом не выветривается из одежды неделями. Он вытаскивал людей из машин после аварий, заходил в горящие квартиры, спускался в подвалы, где воздух можно было резать ножом. Он привык, что от него что-то зависит. Что он нужен. Что он может. А теперь он лежал на больничной койке, потому что его собственный организм решил, что с него хватит. И это было унизительно, именно это: быть беспомощным.