Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 85

— Я знаю про эти записи. — Я спокойно встретил его взгляд.

Ревизор чуть приподнял брови:

— Тем лучше. Когда вызовут, сможете дать объяснения.

Он вышел, унеся папку с Мокеевой книжкой. Девятнадцать строк никуда не исчезли. Но теперь я хотя бы знал, в чьих руках они находятся и кто станет их читать.

С завода я вернулся в мастерскую Голутвина. Две недели назад мне отвели самый дальний угол с отдельным верстаком. Слева на нём были закреплены тиски, внизу стояли ящики для инструмента. Калибры и образцовые детали хранились под замком. Один ключ находился у Голутвина в конторе, второй — у меня.

Я раскладывал мерки по местам, когда пришёл Афанасий Петрович. В руке он держал небольшой свёрток в промасленной ткани.

— Как уговорились, Иван Тимофеевич, — сказал Голутвин и положил свёрток на верстак. — Это будете ставить на затворе рядом с моим клеймом. Не вместо.

Я развернул ткань. Внутри лежало новое стальное клеймо. Металл ещё не успел потемнеть, а на рабочем торце зеркально угадывались мелко вырезанные буквы:

«И. Т. КУРБАТОВЪ».

— Мы говорили про одну букву, — напомнил я.

— Одна буква — это зарубка, — ответил Голутвин. — А вы хотели, чтобы через год было видно, чей затвор. Вот и пусть видно.

Он провёл пальцем по свёртку:

— Резчик за полное имя полтину лишнего взял. Из первой платы за затворы вычту.

— Вычитайте, — согласился я. — Только в хозяйской книге запишите, что клеймо моё.

— Уже записал, — усмехнулся Голутвин. — Привыкаю понемногу к вашим порядкам.

Я взял обрезок стали, положил его на наковальню и установил клеймо. Одного удара молотка хватило. На металле остался ровный, хорошо читаемый оттиск.

Голутвин наклонился и придирчиво осмотрел его:

— Годится.

— Первый принят, — кивнул я.

Завод вернул право старого клейма всей нашей семье. Но это было другим. В руке я держал знак, которого прежде не существовало: не отцовский, не хозяйский и не казённый.

Мой.

Завод вернул нашей семье право ставить старое клеймо. А это принадлежало уже лично мне. Моё полное имя — и скоро оно появится на сделанных мной затворах.

Я перевернул клеймо и осмотрел хвостовик. Грани были выведены ровно, лишь у основания виднелась тонкая царапина. Резчик закончил его не вчера.

Голутвин проследил за моим взглядом:

— После стрельбища заказал. Больше недели у меня лежало.

— Почему не отдали раньше? — спросил я.

Афанасий Петрович выровнял бумаги на краю верстака:

— Пока в заводской книге ваша фамилия стояла под браком, рано было выбивать её на железе.

— А если бы запись не исправили?

— Тогда клеймо осталось бы в ящике, — пожал плечами Голутвин. — Но железо от чужой записи другим не становится. Я решил, что рано или поздно книги сойдутся.

Купец есть купец. Клеймо заказал заранее, а рисковать именем мастерской не спешил. Я не в обиде. Именно такой человек мне и был нужен: умел оценить хорошую работу, вложить деньги и при этом не потерять голову. Затвор я мог сделать сам. Но для производства нужны были ещё люди, материалы и заказы — и здесь деловая хватка Голутвина стоила многого.

Я достал короткий обрезок стали, положил его на плиту и установил клеймо строго вертикально. Один удар молотка — металл отозвался чистым звоном.

На оттиске отчётливо проступили буквы:

«И. Т. КУРБАТОВЪ».

Я провёл по ним ногтем. Все буквы легли на одну глубину, края не смялись.

— Хорошо режет, — сказал я. — И не заваливает.

— За полтину так и должно, — заметил Голутвин.

— Полтину вычитайте, — ответил я. — Клеймо окупится первым затвором, который не придётся доказывать словами.

Голутвин довольно кивнул, убрал промасленную ткань в ящик и ушёл. Клеймо осталось на верстаке рядом с моими калибрами.

К концу дня мастерская постепенно стихла. Рабочие расходились по одному. У дальней стены ещё постукивал молоток, но отдельные удары уже не сливались в общий гул.

Я укладывал калибры в запираемый ящик, когда возле моего угла остановился Захар Кузьмич. В руках он держал старый свёрток, перетянутый бечёвкой.

Старик положил его на верстак.

— Сыну мои клейма без надобности, — сказал Захар Кузьмич. — Он на заводе казёнными метит. А тебе, может, послужат. Хоть на память, хоть в работу.

Я развязал бечёвку.

Внутри лежали несколько стальных клейм. На одном края почти стёрлись, на другом буквы ещё читались. Хвостовики были расклёпаны тысячами ударов, рукояти отполированы пальцами. Сорок лет чужой работы уместились на одном куске ткани.

Захар Кузьмич не стал объяснять, какое клеймо для чего служило. Я тоже не спрашивал. Взял лучше сохранившееся и повернул к свету.

На мгновение мне вспомнилась ствольная коробка из прежней жизни — номер и заводское клеймо на металле, последнее, что я видел перед тем, как очнулся здесь. То клеймо принадлежало заводу. Новое, лежавшее передо мной, принадлежало уже мне.

Я положил Захарово клеймо рядом со своим:

— Первую образцовую меру отмечу вашим. Рядом со своим. Чтобы было видно, откуда началась приёмка.

Захар Кузьмич нахмурился, будто я сказал что-то лишнее.

— Для красоты не ставь, — предупредил старик.

— Не поставлю, — ответил я. — Только на той мере, за которую смогу отвечать.

Захар Кузьмич собрал пустую ткань:

— Тогда работай, мастер Курбатов.

— Буду, Захар Кузьмич, — ответил я.

Старик ушёл. Я остался в своём углу один.

Свой верстак. Свой ключ. Собственное имя на железе. Весной у меня не было ни одного из этих трёх.

Я проверил тиски, убрал калибры и достал рабочую тетрадь. Перелистнул страницы с пружинами, первыми гильзами и тридцатью выстрелами. Всё это уже стало сделанной работой.

Дальше начиналось то, что до сих пор я держал только в голове.

Я открыл чистую страницу. Готового чертежа не существовало — и делать вид, будто он есть, я не собирался. Между памятью о будущем и вещью, которую способны изготовить здешние люди из здешнего металла, лежали годы опытов.

Поэтому сначала я записал не ответы, а задачи.

«Порох без дыма. Состав, изготовление, постоянство горения».

Ниже:

«Патрон — три линии. Меньше и легче нынешнего. Цельная металлическая гильза».

Третья строка заняла больше места:

«Ружьё самозарядное. После выстрела извлекает гильзу и досылает следующий патрон. Работа от отдачи».

Я перечитал написанное. Ни размеров, ни состава пороха, ни устройства автоматики. Только требования к вещи, которой ещё не существовало.

Но любой длинный проект начинался не с готового чертежа. Сначала требовалось честно записать, чего ты пока не умеешь.

Внизу страницы я поставил срок:

«До Плевны — одиннадцать лет».

Чернила подсохли. Я закрыл тетрадь и положил её поверх калибров. Рядом убрал своё новое клеймо и лучшее из Захаровых.

Я закрыл ящик, дважды повернул ключ и убрал его во внутренний карман.

Первый затвор был готов. До Плевны оставалось одиннадцать лет. К тому времени моё новое ружьё должно было уже служить в войсках.

Дома Дуня опять собиралась в ученье, хотя до понедельника оставалось ещё два дня. Сумка была дошита и стояла раскрытой на лавке. Перед ней ровным рядом лежали дощечка, грифель, тряпица и старая книжка.

Дуня брала каждую вещь отдельно, называла и укладывала в сумку.

— Грифель — один, — сосчитала Дуня. — Дощечка — одна. Книжка — одна.

— А тряпица? — спросил я.

Дуня вытащила её из-под книжки и показала мне.

— Здесь, — ответила Дуня. — Я не забыла. Я проверяю.

Пелагея подняла голову от рукава, который штопала у стола.

— Ещё в школу не пошла, а уже второй мерщик в доме, — заметила Пелагея.

Дуня осталась довольна и принялась укладывать всё заново.

К тому времени мы уже поужинали. Посуда была убрана, мой кафтан сох у печи, за окном давно стояла темнота. Дуня как раз в четвёртый раз добралась до грифеля, когда в дверь осторожно постучали — дважды, с короткой паузой.