Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 84

Сама Пелагея второй вечер шила у окна сумку из старой плотной ткани. Края она уже подогнула, теперь пришивала ремень.

Дуня прошла от печи до двери, развернулась и пошла обратно. Новые башмаки отчётливо постукивали по половицам.

— Не жмут? — спросил я.

Дуня остановилась, пошевелила пальцами и сделала ещё несколько шагов.

— Нет, — ответила она и улыбнулась. — Только громкие.

Пелагея фыркнула, не отрываясь от шитья.

— Ничего, — сказала старушка. — В школе потише станут.

На столе перед ней лежали монеты. Пелагея пересчитала их, отделила нужную сумму и только тогда отложила иглу.

— Голутвин за Дунино учение внёс, — сообщила Пелагея. — Сказал, потом вычтет из твоей платы за затворы.

Она произнесла это почти с гордостью. Для неё Афанасий Петрович не дал нам в долг — признал, что затворы уже принесут деньги.

— Вот и хорошо, — кивнул я без удивления, так как сам договаривался об этом с купцом. — Значит, с платой за ученье разобрались.

— А сколько я должна? — всё-таки спросила Дуня.

— Нисколько, — ответила Пелагея. — Твоя работа — учиться.

Дуня посмотрела на меня.

— Совсем ничего? — переспросила она.

— Первое слово, которое сама напишешь, покажешь мне, — ответил я. — Этого хватит.

Условие её устроило. Дуня принялась укладывать дощечку в недошитую сумку. Та ещё не держала форму, поэтому дощечка немедленно выпала на лавку. Дуня нахмурилась и попробовала снова.

Я взял вёдра и вышел к колодцу.

Утро было морозным. Разлитая по срубу вода схватилась тонкой ледяной коркой. Возле колодца стояли три женщины. Одна из них — та самая, что весной отодвинула наше ведро от края, — теперь окликнула меня первой:

— Иван-Мера, поди сюда. Погляди.

Она достала из корзины старый безмен и протянула мне. Крючок был истёрт, деления на стержне забились грязью, а у середины некоторые риски почти исчезли.

— Лавочник обвешивает, — сказала женщина. — Я ему говорю, а он смеётся: у него, мол, гири, а у меня одни глаза.

Я подвесил безмен за петлю, проверил ход гири и осмотрел стёртые деления. Железо было старым, но по одному виду нельзя было понять, насколько оно ошибается и в чью сторону.

— Сейчас могу сказать только одно: доверять ему нельзя, — ответил я. — А обвешивает лавочник или нет, без проверки не докажешь.

Женщина нахмурилась:

— А сразу никак?

— На глаз тут не определишь. — Я показал ей стёртые деления. — Принесите безмен к Сушкову. У него есть клеймёные гири. Подвесим их по очереди и посмотрим, верно ли ваш безмен показывает вес.

— А если-таки врёт? — Женщина нахмурилась.

— Тогда поправим. — Я вернул ей безмен. — А уж после перевесим покупку. Если лавочник недодал, будем точно знать сколько. И Сушков подтвердит — при нём проверять будем.

Она посмотрела на безмен уже не как на старую железку, а как на будущую улику.

— Ладно, принесу, — согласилась женщина.

Весной она отодвигала от себя наше ведро. Теперь сама отдала мне свою меру. Это было приятно, но доверие не заменяло клеймёной гири.

Чем охотнее люди верили мне, тем меньше я имел права отвечать наугад.

Я наполнил вёдра. Женщины уже обсуждали, когда идти к Сушкову и какие покупки взять, чтобы заодно перевесить. Меня больше не расспрашивали — договаривались между собой, кто с кем пойдёт. Значит, поговорили не зря.

Отнеся воду домой, я отправился на завод. Ревизор велел мне явиться на приёмку вместе с артелью Шаброва.

В помещении оказалось непривычно тесно. За столом Ковригина сидел новый приёмщик. Перед ним лежали книги, ведомости и связанные бечёвкой папки. Рядом стоял ревизор — уже в дорожном сюртуке, словно собирался уезжать сразу после собрания. Шабров со своими людьми стоял у стены. Я присоединился к ним.

Ревизор открыл книгу.

— Проверка списанных стволов закончена, — объявил он. — Часть годных стволов проводили как лом, после чего они уходили с завода через скупщика Мокея.

Он перевернул страницу.

— Штабс-капитан Ковригин от приёмки отстранён до окончания следствия. Приёмные книги, браковочные ведомости и складские записи изъяты.

В помещении никто не шевельнулся.

— Склад Мокея опечатан, — продолжил ревизор. — Сам Мокей взят под стражу. Его записная книжка приобщена к делу.

Он говорил тем же ровным голосом, каким прежде называл даты и номера страниц. Закрыл одну книгу и передал заводскому писарю отдельный лист.

— Теперь по Курбатовым, — сказал ревизор.

Писарь развернул бумагу. Ещё до того, как прозвучало имя, я понял, о какой партии пойдёт речь.

— По ведомости мастеру Тимофею Курбатову была выдана казённая ствольная полоса одной партии, — начал писарь. — Сверкой складских и браковочных книг установлено: в работу поступил другой металл, худшего качества. Подмена произведена до выдачи материала мастеру.

У стены кто-то переступил с ноги на ногу. Писарь продолжил:

— Дальнейшее движение предназначенной Курбатову полосы прослежено по книгам списания и найденным у скупщика записям. Прежняя браковочная запись признана неверной.

Он поднял лист и прочёл заключение медленнее:

— «Установлено: партия стволов мастера Тимофея Курбатова забракована вследствие негодности выданного материала. Вины мастера Тимофея Курбатова и его сына Ивана Курбатова в подмене казённой стали не обнаружено. Браковочную запись исправить. Право клейма Курбатовых восстановить».

В помещении стало тихо, но не так, как на сходе. Тогда люди ещё решали, чьё слово принять. Здесь принимать было нечего: решение уже стояло на бумаге.

Пальцы у меня свело, и разжал я их не сразу. Отцу эту строку уже не прочтут. Зато её услышали люди, перед которыми его называли вором. Услышал я. Услышит Пелагея. Когда Дуня научится читать, я дам прочесть и ей.

— Выписку передадут мещанскому обществу. — Ревизор взял со стола второй экземпляр и протянул мне. — А эта копия полагается вам как сыну мастера.

Я принял бумагу, но убирать не стал:

— Один вопрос, господин ревизор.

— Спрашивайте, Курбатов, — разрешил ревизор.

— Если подменённый металл пошёл не только в отцовскую партию, из него могли сделать и другие стволы, — сказал я. — Их проверили?

Ревизор посмотрел на меня внимательнее:

— Все партии той выдачи задержаны. Готовые стволы пройдут повторную пробу. Те, что уже ушли с завода, разыскивают по номерам.

Я кивнул:

— Тогда больше вопросов нет.

Ревизор едва заметно качнул головой, словно именно такого вопроса и ожидал, затем закрыл книгу.

Заводской писарь положил заключение поверх ведомостей. Кто-то из шабровских проговорил вполголоса:

— Курбатовы-то, выходит, не виноваты…

Шабров повернул к нему голову.

— Не «выходит», — поправил он. — Установлено.

Артельщики зашептались, переглядываясь и то и дело поглядывая на меня.

Два года одна строка в заводской книге весила больше отцовского слова. Я собирал доказательства по одному: замеры, два обломка, клеймо, расписку, показания Власа, расхождения в книгах. Каждая находка подкрепляла остальные, пока отмахнуться от них стало невозможно. Теперь в тех же заводских книгах должно было стоять: отец невиновен.

Я сложил выписку по сгибу и убрал за пазуху. Теперь буква «К» возвращалась к нам не как напоминание о браке, а как право снова ставить своё имя на сделанной работе.

Ревизор собрал бумаги в папку. Исправленную запись оставили на столе нового приёмщика и вскоре закрыли заводской книгой. Я смотрел на неё до последнего. Теперь эта строка принадлежала не мне и не отцовской памяти — она стала частью заводского учёта. Именно там ей и следовало оставаться.

Ревизор обвязал папку бечёвкой и направился к выходу. Поравнявшись со мной, он остановился:

— Вы верно начали с проверки стали, Курбатов. Ведомости подтвердили: вашему отцу выдали негодный металл.

Он перехватил папку под мышку:

— Мокеева книжку я тоже забираю. В ней девятнадцать записей на ваше имя. Две последние перечёркнуты, но остальные предстоит проверить. Этим уже займётся следствие.