Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 75

Я не торопил его с ответом:

— За отца ручаться не прошу. Расскажи про тот ствол, что у тебя в руках разорвало. И что потом с обломками сделали. Только то, что сам видел или слышал. Остальное я доказывать буду.

Влас посмотрел мимо меня, на людей, выходивших из церкви.

— Ковригин меня на отметки поставил, — тихо произнёс Влас. — Уже после того, как кисть отняли. К станку я больше не годен, а там одной рукой управляюсь…

Он не закончил.

— Я понимаю, чем ты рискуешь, — сказал я. — Выступишь против него — с отметок снимет. Может, и работы лишишься. Обещать обратное я не стану.

Влас наконец посмотрел на меня.

— Тогда зачем просишь? — спросил Влас.

— Потому что наедине Ковригин может задавить твоё слово своим, — ответил я. — На сходе тебя услышит всё Заречье, а писарь запишет. После этого Ковригин уже не сможет сделать вид, будто ты ничего не говорил. Большей защиты у меня для тебя нет.

Влас помолчал.

— Про твоё ружьё на приёмке уже знают, — сообщил он. — Ковригин вчера спрашивал, кто у Голутвина переделку ведёт.

— Значит, следит и пытается понять, что я принесу на сход, — заключил я.

Влас снова посмотрел на церковные двери.

— На дворе говорят, ты тогда железку подобрал, — сказал он. — С моего ствола?

— С твоего, — подтвердил я.

— Я ничего не видел, — уронил Влас.

— И не говори, что видел, — ответил я. — Тебя унесли. На этом твоё знание заканчивается.

Влас кивнул, помолчал и вдруг нахмурился, припоминая.

— А вот потом я сам слышал, — он придвинулся ближе. — Ковригин велел писарю остатки того ствола в лом записать. Тот в книгу занёс, а я у себя черту поставил. Как положено.

— Вот об этом и расскажи, если придёшь, — я повернулся к нему. — Кто велел, кто записал и что ты отметил. Дату помнишь — назови. Не помнишь — так и скажи, по книгам найдут. От тебя нужна правда, Влас. Какая есть.

Я не стал расспрашивать дальше. Каждая подробность, которую Влас не вспомнил сам, сделала бы его показание не полнее, а слабее. Ему не требовалось доказывать всё дело — достаточно было указать место, где чужие слова можно сверить с книгой.

Я мог попросить Власа прийти, но не мог вернуть ему кисть, сохранить за ним работу или защитить от Ковригина. Поэтому не обещал ничего. Моё дело было дать ему выбор и не покупать его согласие ложной надеждой.

Влас левой рукой одёрнул пустой подвёрнутый рукав и направился к воротам ограды. Придёт ли он завтра, я так и не узнал.

После обедни я успел поесть дома и почти сразу ушёл через мост. За двором Голутвина всё уже было готово. Матвей с ложевщиком вынесли то, что я записал вчера. Станок поставили перед глиняным откосом, откуда тут всегда стреляли. Упор, зажим, бечёвка привязана к спуску. Укрытием служил угол сарая.

За ним, рядом с Голутвиным, стояли козлы с винтовым зажимом, коробка капсюлей и закрытая коробка с бумажными патронами. Саженях в десяти, за другой стеной, поставили горелку и банку с водой. Было определено два места: одно для патронов, другое для огня. Голутвин держал книгу под мышкой.

Ложевщик стоял у станка, Матвей проверял бечёвку. Остальных хозяин не звал. Захар Кузьмич пришёл последним, подошёл, оглядел всё и встал у угла сарая.

Голутвин оглядел двор и задержал взгляд на винтовке.

— Ну, теперь пусть хоть всё Заречье слушает, — хозяин положил книгу на козлы. — Винтовка за мастерской записана, за каждый патрон отчитаемся. Можно стрелять.

— Будет тридцать выстрелов, — ответил я. — Но считаем не только выстрелы. После каждого смотрим казну, жало и извлечение. После каждой десятки — упоры и гильзы. Одни и те же десять гильз должны пройти три раза.

— Зачем одни и те же? — спросил Голутвин.

— Новая гильза может выдержать один раз случайно, — объяснил я. — Три раза подряд — уже не случайность.

Голутвин открыл книгу:

— Говори, что записывать.

Я взял первый бумажный патрон, разорвал, порох пересыпал в латунную гильзу, пулю поставил в дульце. И поступил так же с остальными. Заряд и пуля оставались теми же, которыми эта винтовка раньше стреляла с дула. Если потом сравнивать старое ружьё с переделанным, хотя бы заряд должен быть один. Десять патронов легли рядом.

На упоры я нанёс краску, винтовку закрепили в станке. Первый патрон вошёл в патронник без усилия. Затвор закрылся, и я отвёл всех за угол. На первом выстреле нового затвора другого места для людей не было. И ради первого выстрела стоять за стеной имело смысл.

Я видел уже один раз, как рвётся ствол, видел Власову руку и старые обломки отцовских стволов. Захар Кузьмич стоял ближе остальных к краю стены и смотрел только на винтовку.

Я взял бечёвку и потянул. Звук выстрела разнёсся по двору. Над откосом поднялся дым, с глины посыпалась крошка.

Матвей выдохнул рядом:

— Не разорвало.

— Ствол выдержал, — не удивился я. — Это был первый вопрос. Теперь проверяем затвор. Ему осталось ещё двадцать девять.

Я вышел первым, но к ружью не торопился. Сначала посмотрел на казённую часть. За патронником копоти не было, только после этого открыл затвор. Он пошёл туже, чем вхолостую, но открылся. Извлекатель вытянул гильзу из патронника. Я вынул её и осмотрел: целая, только слегка раздалась. Проверил жало — чистое.

Голутвин подошёл следом, открыл книгу и на первой строке написал:

«1».

Следом я зарядил второй патрон и проделал всё в том же порядке. Далее пошли остальные. Дым сносило вдоль откоса. К девятому я уже не смотрел на людей, только на железо. После следующего Голутвин сказал:

— Десять.

И записал в журнал. После десятого Голутвин перестал смотреть на винтовку. Дальше следил только за счётом.

Я снял винтовку со станка, сначала проверил упоры. Краска легла на оба, не одинаковым пятном, но оба несли. Десять стреляных гильз в кольцо уже не проходили. После выстрела их раздало по патроннику, но так и должно было быть. Матвей собрал гильзы в шапку, и мы перенесли их к козлам. Шилом я поддел первый капсюль, затем остальные. Старые отложил в сторону. Гильзы по одной прошли через последнюю матрицу. После неё снова проверил кольцом. Все десять прошли. Я вставил новые капсюли и проверил посадку.

Только после этого Голутвин открыл коробку с бумажными патронами. Следующие десять я разобрал при нём. Коробка снова закрылась. Вторая серия пошла быстрее. После каждого выстрела я всё равно делал одно и то же. На нескольких гильзах копоть дошла до края дульца, но за патронник не прошла. Извлекатель работал, жало оставалось чистым.

Голутвин считал сам. После последнего выстрела этой серии сказал:

— Двадцать.

И снова написал.

Теперь времени требовалось больше. Капсюли вынули все десять. Голутвин закрыл коробку с оставшимися патронами и оставил её при себе у козел. Пустые гильзы я понёс за вторую стену. Захар пошёл следом. После двух выстрелов и двух обжимов край уже начинал наклёпываться. Если продолжать так дальше, латунь могла треснуть. Я налил в банку воды. Захар протянул руку.

— Давай банку.

Дальше он держал её сам. Первую гильзу я поставил донцем в воду и грел только край. На уходящем свету цвет был виден хорошо. Дождавшись тёмно-красного, я убрал огонь. Таким образом прогнал все десять гильз. После последней воду уже парило. Мы дали гильзам остыть и вернулись к козлам, прогнали гильзы через матрицы и кольца, после чего вставили новые капсюли.

Голутвин открыл коробку. Последние десять бумажных патронов исчезли один за другим.

Солнце уже село. У откоса лежали сумерки. После выстрелов дым теперь казался гуще. Лица людей уже различались хуже, а латунь в руке блестела всё так же. Гильзы выходили, жало оставалось чистым. Ни одного хлопка вместо выстрела, ни одной задержки. На последнем патроне я задержался чуть дольше. Проверил, как он вошёл, закрыл затвор, отошёл и взял бечёвку. Выстрел прозвучал так же, как все предыдущие, и дым лёг поперёк откоса.