Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 49
— Работу я останавливать не собираюсь, — сказал Голутвин. — Но ты человек полезный, даже слишком полезный, чтобы о тебе заговорил весь город. Полезному человеку лучше быть тихим.
— Тихим я быть могу, Афанасий Петрович, — пообещал я. — Бесполезным не буду.
Голутвин несколько секунд смотрел на меня, затем постучал пальцем по книге:
— До вечера делай только то, о чём уже условились. А я посчитаю.
— Тогда и пользу посчитайте, Афанасий Петрович, — напомнил я. — Сколько переделок убрали, сколько ружей сдали. Выстрел был один, а эта работа вам каждый день деньги сберегает.
— Я считать умею, Курбатов, — сухо ответил Голутвин.
— Потому и прошу вас посчитать, — я выдержал его взгляд. — Сами увидите, в убыток я вам или нет.
— Больно ты умён стал, Курбатов, — проворчал Голутвин и махнул рукой. — Ступай работай.
Я вернулся в мастерскую. На гвозде между цехами висела общая мера, возле моего верстака лежал раскрытый журнал, а Матвей уже ждал с очередной колодкой. Работа действительно никуда не исчезла. Только теперь моя фамилия стояла не в одной книге, а в двух. Первую вёл я сам. Что написал жандарм во второй, оставалось лишь догадываться.
До вечера работа шла почти как обычно. Матвей принёс две мерки, одна не сошлась с поверочной плитой. Приказчик записал результат. Потом Захар Кузьмич завернул один ствол после щита, и его отложили на правку. Журнал лежал у меня на верстаке, субботнюю поверку никто не отменял, и к концу дня возле ящика снова накопилось несколько железок, которые требовалось посмотреть. Только когда люди начали расходиться, приказчик остановился рядом.
— Афанасий Петрович зовёт.
Голутвин сидел в конторе. На столе перед ним лежала книга, рядом стояла чернильница. Приказчик вошёл следом за мной и остался у двери.
Голутвин постучал костяшкой пальца по столу.
— Я обещал посчитать, — начал хозяин. — Посчитал.
Уточнять, что именно он сводил в уме весь день, не требовалось.
— У меня московский заказ идёт, осенью комиссия приедет, — продолжил Голутвин. — Людям нужно платить, железо и уголь покупать. Мне весь двор кормить, Курбатов. На полезную работу деньги найду. На опыты, после которых жандармы приезжают, — нет.
Он повернулся к приказчику.
— Записывай, — распорядился Голутвин.
Приказчик раскрыл книгу и обмакнул перо.
— Первое: никаких стрельб и огневых проб без моего прямого разрешения, — продиктовал Голутвин. — Ни во дворе, ни дома, ни в другом месте.
Перо заскрипело по бумаге.
— Второе: на свои работы ничего со двора не брать. Ни железа, ни замков, ни пороха.
— Я и прежде ничего без спросу не брал, — напомнил я.
— Знаю, — кивнул Голутвин. — И в воровстве тебя не обвиняю. Но лучше сейчас условиться, чем потом спорить, кто что дозволил.
Приказчик закончил строку и приготовился писать дальше.
— Третье: кузнечный угол после окончания работы запирать, — сказал Голутвин.
Вот где находилась настоящая цена его решения. Запрет на стрельбу я ожидал, хозяйского железа и прежде не брал. Но запертый кузнечный угол отнимал у меня вечера — единственное время, когда я мог заниматься матрицами и гильзами, не задерживая текущий заказ. За пять вечеров можно было вытянуть несколько заготовок, довести одну матрицу, испортить две и всё-таки получить ответ хотя бы на один вопрос. Теперь этих вечеров у меня не было.
Приказчик поднял перо.
— А субботняя поверка? — спросил он.
— Остаётся, — распорядился Голутвин. — Журнал тоже. Мерки, пружины и всё, что относится к текущим заказам, идёт прежним порядком. Полезную работу я не останавливаю.
Приказчик внёс уточнение. Утром Никанор Лукич спрашивал, сколько я возьму за ещё одну такую вещь. Теперь второй патрон можно было изготовить только дома, без кузни и матриц, либо тайком пробраться к горну. Первое было почти невозможно. Второе я даже не рассматривал.
— Ещё одно, Афанасий Петрович, — задержался я у стола.
— Ну, что ещё? — поторопил Голутвин.
— Значит, за свои опыты без вашего разрешения не браться? — уточнил я.
— Именно, — подтвердил Голутвин. — Вижу, услышал наконец.
— Услышал, — кивнул я. — А если вы сами закажете мне эту вещь? Тогда уже не моя затея, а ваш заказ. Верно?
Голутвин нахмурился.
— Если я заказал и материал выдал, значит, моя работа, — подтвердил хозяин. — Тут чего непонятного?
— Значит, такой заказ я смогу делать после смены, в кузнечном углу? — уточнил я.
— Сможешь, — разрешил Голутвин. — Только утром будь у верстака вместе со всеми. И весь расход записывай, брак тоже. Чтобы потом не выяснялось, что половина железа невесть куда делась.
— Тогда и это внесём, — я кивнул приказчику на книгу. — Чтобы рядом с запретом стояло, что разрешено.
Голутвин несколько секунд смотрел на меня. Он прекрасно видел, зачем я задавал вопросы. Я не искал способ нарушить запрет — я выяснял, на каких условиях хозяин сам его снимет.
— Допиши: «кроме работ по распоряжению хозяина», — велел Голутвин приказчику.
Приказчик добавил строку и повернул книгу к нему. Голутвин прочитал запись от начала до конца и поставил короткую отметку на полях. Теперь исключение существовало не на словах, а в хозяйской книге. Я не вернул себе кузнечный угол, но уже знал, каким способом смогу его вернуть.
— Теперь всё, Курбатов? — Голутвин посмотрел на меня, ожидая очередной просьбы.
— Да, Афанасий Петрович, — кивнул я.
— Тогда свободен, — Голутвин махнул рукой. — Иди домой.
Домой я вернулся уже затемно. Пелагея сидела у печи, но огонь не поправляла. Дуня ждала за столом и подняла голову ещё до того, как я успел снять кафтан.
— Ваня, говорят, тебя жандармы спрашивали? — тревожно спросила Дуня. — Они и к нам придут?
— Если понадоблюсь — придут, — честно ответил я. — Но бояться тебе нечего. Я ничего дурного не сделал, а разговаривать они будут со мной.
На третий день Голутвина во дворе не было. С утра он уехал куда-то по подряду, забрав с собой приказчика с ворот. Работа от этого не остановилась. Стволы шли к щиту, мерки лежали у меня на верстаке, а к полудню субботний журнал уже можно было относить в контору.
Дверь оказалась открыта. Я вошёл и остановился. За столом стояла та самая девушка, которая на прошлой неделе приносила отцу ключи, — хозяйская дочь Лиза. На этот раз перед ней лежала связка книг, ещё несколько она держала в руках. Толстые тома на конторские не походили. Лиза обернулась, когда я положил журнал на край стола.
— Вы к папеньке? — спросила Лиза. — Его нет.
— Я только журнал оставить, — я придвинул его подальше от края. — Наталья Гавриловна велела принести сюда.
Лиза кивнула и поставила принесённые книги рядом с остальными. Нижний том едва не выскользнул, и она придержала стопку обеими руками.
— В доме освобождают шкаф, — объяснила Лиза. — Папенькины книги нужно перенести сюда. Прислуге я их больше не доверяю: в прошлый раз один том несли через двор под дождём, будто полено.
Теперь стало понятно, почему хозяйская дочь сама таскала тяжёлые связки. Я уже направился к двери, когда заметил название на верхней обложке:
«Оружейный сборникъ».
Я прочитал его дважды — не потому, что не разобрал, а потому, что не сразу поверил в такую удачу.
— За какие годы здесь выпуски? — Я присмотрелся к корешкам.
— За разные, — Лиза оглядела стопки. — Папенька почти с самого начала их выписывает.
— А последние есть? — Я повернулся к ней. — С них бы и начать.
Лиза указала на перевязанную бечёвкой стопку.
— Кажется, внизу, — Лиза указала на перевязанную стопку. — Я их по годам не разбирала, так из шкафа и перенесла.
— Позволите посмотреть? — Я протянул руку к бечёвке.
— Посмотрите, — согласилась Лиза. — Только потом соберите, а то мне здесь и журнал положить будет некуда.
Я развязал бечёвку и придвинул книги к себе. В стопке оказались выпуски за разные годы и два толстых переводных тома. Переводы были набиты рисунками: замки, стволы, станки, части машин. До них я ещё доберусь. Пока меня интересовали свежие номера сборника.