Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 48
Штабс-ротмистр перевёл на него взгляд.
— Курбатова спрашиваю.
— Виноват, ваше благородие, — пробормотал Голутвин и отступил на полшага.
— Порох где взял? — вернулся ко мне офицер.
— Купил за свои деньги, — ответил я.
— Что испытывал?
— Хотел узнать, удержит ли казённая пробка выстрел.
— Почему ночью?
— Днём выполняю хозяйский заказ, — объяснил я. — До своей работы добрался только после темноты.
Я отвечал коротко и не добавлял ничего, о чём меня не спрашивали. Ствол, пробка и порох существовали на самом деле. О гильзе штабс-ротмистр пока не знал, а помогать ему догадаться я не собирался.
Для Тулы такая проба едва ли заслуживала отдельного визита. Здесь железо, порох и самодельные приспособления имелись едва ли не в каждом втором дворе. Значит, приехал офицер не из-за самого выстрела.
— Железо не по моей части, — сказал штабс-ротмистр. — Если понадобится, с ним заводское начальство разберётся.
Он переложил папку из одной руки в другую и посмотрел мне прямо в лицо.
— Какие книги читаешь, Курбатов?
К этому вопросу я не готовился. За последние минуты я успел приготовиться объяснить резьбу в казне, порох, направление выстрела и даже то, почему тиски вынес за сарай. Всё это оказалось не тем. Его интересовало не то, что я сделал с железом. Он хотел понять, откуда семнадцатилетний подручный научился делать то, что делает, что читает и с кем разговаривает.
Прикидываться дураком было глупо. В трёх шагах от нас висела мера, на столе лежал журнал, а Голутвин сам мог рассказать, кто всё это ведёт.
— Веду хозяйский журнал, ваше благородие, — ответил я. — Записываю расход угля и заготовок, а ещё какие детали вернули на переделку и по какой причине.
Штабс-ротмистр снова посмотрел на мои руки, словно проверял, могут ли пальцы в угольной пыли выводить такие записи.
— Кроме журнала что читаешь? — спросил офицер.
— Дома только бабкина Псалтирь, — ответил я. — Читать меня дьячок научил, ещё когда малым был.
— Газеты получаете?
— Нет, ваше благородие.
Ответ штабс-ротмистр принял без видимой реакции. Следующий вопрос прозвучал так же буднично:
— Кто к вам домой приходит?
— Соседи, — ответил я. — Сенька забегает. Раньше Шабров приходил.
— Кто такой Шабров? — уточнил офицер.
— Замочный мастер. Я работал в его артели.
— Кто ещё?
Я вспомнил Мокея за нашим столом. Не назвать его означало создать первую ложь, которую легко опровергнуть: Мокея возле нашей калитки видела вся улица.
— Мокей приходил, — признал я.
— Какой Мокей? — спросил штабс-ротмистр.
— Фамилии не знаю. Железом торгует, старым инструментом, разным ломом.
Офицер едва заметно кивнул. По его лицу нельзя было понять, впервые ли он слышит это имя.
— Сестре недавно башмаки купил? — вдруг спросил штабс-ротмистр.
— Купил, ваше благородие, — ответил я, не выдав свои мысли.
— На какие деньги?
— С расчёта.
— Сколько получил?
Я назвал сумму до копейки. Теперь порядок его вопросов стал понятен: сначала книги, потом знакомые, затем деньги. Штабс-ротмистр искал человека, который снабжал меня знаниями и платил за работу помимо Голутвина.
— В книге всё записано, ваше благородие, — вмешался Голутвин. — И жалованье, и плата за субботы.
Офицер медленно повернулся к хозяину.
— Какая ещё плата за субботы? — спросил штабс-ротмистр.
Голутвин на мгновение замешкался.
— Курбатов поверку проводит, ваше благородие, — объяснил хозяин. — Мерки и инструмент проверяет, чтобы меньше работы переделывать.
Штабс-ротмистр посмотрел на общую меру в проходе, затем на поверочную плиту возле моего верстака.
— Полезный у тебя подручный, — заметил офицер.
— Работящий, ваше благородие, — подтвердил Голутвин.
Штабс-ротмистр несколько секунд рассматривал меня, после чего задал следующий вопрос:
— С кем из приезжих ты разговаривал, Курбатов?
До этого на каждый вопрос находился короткий ответ. Здесь его не было. Приезжими можно было считать московских приказчиков, возчиков, покупателей Голутвина, людей, которые заходили во двор по делу. Я не знал, кого именно он ищет и что уже знает. Перебирать приезжих вслух означало самому подсовывать офицеру имена. Назвать одного — выбрать за него человека, которого начнут проверять.
— На дворе разные люди бывают, ваше благородие, — ответил я. — Московские заказчики приезжали, приказчики. Если со мной и говорили, то только о работе.
— Имена назови, — потребовал штабс-ротмистр.
— Они мне не представлялись, а я не спрашивал, — пришлось разочаровать офийера.
Офицер задержал на мне взгляд, но повторять вопрос не стал. Расстегнул кожаную папку, до сих пор зажатую под мышкой, достал лист и короткий карандаш.
— Полное имя? — спросил штабс-ротмистр.
— Иван Тимофеевич Курбатов, — ответил я.
Карандаш заскрёб по бумаге. Офицер перечитал написанное:
— Курбатов Иван, Тимофеев сын. Верно?
— Верно, ваше благородие.
Только теперь я заметил, что сжал промасленную ветошь так сильно, что масло проступило между пальцами. Я спокойно разжал руку и заткнул тряпку за пояс. Моя фамилия легла на казённую бумагу. Вычеркнуть её оттуда теперь мог только тот, кто её записал.
Штабс-ротмистр добавил ещё несколько слов. С моего места разобрать их я не сумел.
— Сколько лет? — спросил офицер.
— Семнадцать, — ответил я.
Он записал и возраст. Голутвин наблюдал за карандашом с таким выражением, будто принимал товар, на который внезапно потребовали ещё одну ведомость.
— Давно Курбатов у тебя? — спросил штабс-ротмистр.
— Третий месяц пошёл, ваше благородие, — ответил Голутвин.
— До этого где работал?
— В артели Шаброва, — сообщил хозяин.
Офицер постучал карандашом по краю папки.
— После четвёртого апреля приказано смотреть внимательнее, — сказал штабс-ротмистр. — Особенно за молодыми: если много читает, ведёт записи, заводит знакомства с приезжими и вдруг начинает жить богаче прежнего.
Это он произнёс уже для Голутвина. Я же и без объяснений понял, как выглядел со стороны: грамотный подручный, хозяйские порядки меняет, деньги получает, по ночам что-то испытывает. По отдельности — ничего. Вместе — готовая строка в жандармской папке.
— У меня всё по книгам проходит, ваше благородие, — поспешил заверить Голутвин. — Хоть сейчас прикажете — покажу.
— Не требуется, — ответил штабс-ротмистр.
Он убрал лист и карандаш в папку, застегнул ремешок.
— Курбатова держи при работе, — распорядился офицер. — Если соберётся из Тулы или кто-нибудь из приезжих начнёт к нему зачастить — сообщишь. Понадобится, я найду его здесь.
— Как прикажете, ваше благородие, — ответил Голутвин.
На этом всё закончилось. Ни к моему верстаку он не подошёл, ни домой ехать не собирался. Даже ночной выстрел больше не упомянул. Развернулся к воротам, городовой отступил, пропуская его к пролётке. Когда копыта стихли за улицей, двор ещё несколько секунд стоял тихо. Потом у горна кто-то спросил вполголоса:
— Мерщика-то за что таскали?
Захар Кузьмич даже не поднял глаз от ствола.
— За голову, — ответил старший ствольщик. — За руки хозяин платит, а за головой, особенно умной, жандармы приезжают.
Голутвин посмотрел на меня.
— Курбатов, зайди в контору, — велел хозяин.
Он вошёл первым и закрыл за нами дверь. Несколько мгновений молчал, словно подбирал не слова, а цену.
— Ты мне нужен, Курбатов, — наконец сказал Голутвин.
Хозяин подошёл к столу и положил ладонь на конторскую книгу.
— Твои мерки берегут мне деньги. Пружины перестали таскать обратно. Москва принимает ружья и просит ещё. Всё это хорошо. — Голутвин поднял на меня глаза. — Но жандармская пролётка у моих ворот мне зачем?
— Она приехала из-за одного ночного выстрела, а не из-за мерок, — ответил я. — За выстрел отвечаю я. Останавливать из-за него работу двора нет смысла.