Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 41
К следующему вечеру приказчик достал у мясника бараньего жира. Я очистил старую жестяную кружку, приготовил камни разной зернистости и вырезал из одной полосы три одинаковые заготовки. Захар Кузьмич поставил возле горна лампу, а кружку с жиром отодвинул подальше от открытого пламени. Жир растопили заранее и держали тёплым.
В другое время я менял бы по одной вещи: сначала способ охлаждения, затем направление зачистки, потом форму перехода у пятки. Но до понедельника оставалось слишком мало времени. Сначала требовалось доказать, что пружина вообще может жить дольше. Разделить причины можно будет после.
Первую новую пружину я вывел по прежним размерам, но у пятки убрал острое ребро и сделал переход плавным. Следы напильника снял продольными движениями мелкого камня, пока ноготь не перестал цепляться за поверхность.
— Гладкая, — заметил Захар Кузьмич. — Только гладкостью пружину не закалишь.
— Сейчас и остальное проверим, — ответил я.
Я равномерно нагрел деталь и целиком погрузил её в тёплый жир. Когда пружина остыла, снова очистил поверхность до светлого металла. Теперь предстоял отпуск.
При повторном нагреве по стали побежали цвета. Сначала синь появилась на тонкой части, затем медленно приблизилась к пятке.
— Ещё рано, — предупредил Захар Кузьмич.
Я продолжил греть. Когда синяя полоса дошла до самого толстого места, Захар Кузьмич коротко кивнул.
— Теперь вынимай, — велел он.
Я убрал пружину от жара и дал ей остыть. После этого ещё раз прошёл поверхность мелким камнем вдоль пера и вытер чистой ветошью.
Захар Кузьмич взял деталь двумя пальцами, осторожно согнул и отпустил. Пружина сразу вернулась на место.
— Живая, — одобрил Захар Кузьмич, поворачивая её перед лампой. — И гладкая, зараза. Будто напильник её вовсе не касался.
Вот это было плохо. Продольная поверхность отличалась от обычной сразу, пятка тоже. Там, где на старых пружинах оставалось ребро, на моей был плавный переход. Сделать такую же и при этом спрятать отличие не получалось. Чтобы убрать примету, пришлось бы вернуть поперечный след и острый переход — то есть специально оставить именно то место, которое я полторы недели искал.
В прежней жизни мне не пришлось бы открывать это заново. Там где-нибудь лежал лист, на котором уже было написано, как обрабатывать поверхность, чем калить и когда отпускать. Только написал тот лист не бог. Когда-то другой человек точно так же стоял возле огня, портил железо и складывал рядом сломанные пружины, пока не понял, почему они ломаются.
Я поставил новую пружину в замок, она взвелась как положено. Попробовал несколько раз и понял, что всё работает. Захар Кузьмич вернулся к своему верстаку, а я остался с замком в руках.
Пружина выглядела хорошей. Гнулась как положено и вставала в замок как положено. Но ровно то же самое про свою пружину мог сказать любой мастер на этом дворе. А вот проверить мне её было нечем.
На следующий день я пришёл во двор раньше обычного и до начала работы собрал из обрезка доски то, чего мне не хватало вечером. Замок закрепил сбоку. На ось посадил простой рычаг, к его концу приделал лапку, которая цепляла курок. Потянул вниз, и курок вставал на взвод. Отпустил и качнул обратно, имитировав выстрел. Никакой машины не получилось, да и не требовалось. Теперь одно движение руки заменяло возню с замком.
Приказчик посмотрел на устройство, потом на меня.
— Сколько раз гонять будете?
— Десять тысяч, — я качнул рычаг вхолостую.
Его брови удивлённо приподнялись. Никанор Лукич тоже услышал мои слова.
— Зачем столько? — Никанор Лукич подошёл ближе. — Из ружья столько и не выстрелят.
— Выстрелят меньше, — я не отпустил рычаг. — А взводить будут больше. На учении, в карауле, просто от нечего делать. И ружьё не на один год делают.
Никанор Лукич посмотрел на замок.
— Десять тысяч откуда взял?
— Точного числа не знаю, — ответил я. — Но точно не сотни. А десять тысяч удобно проверить: круглое число, считать можно вслух, и считать буду не я.
Приказчик хмыкнул. Считать десять тысяч в голове было нельзя. Я принёс костяшки. После каждой сотни одна переходила с одного края стола на другой. Десять костяшек складывались отдельной кучкой — тысяча. Приказчик должен был писать только законченные тысячи. Проверить такой счёт мог любой, кто умел сосчитать до десяти. Но сначала требовалось понять, есть ли вообще что проверять.
Я поставил рядом два замка. В одном стояла вчерашняя пружина. Во втором — обычная, сделанная так, как их делали здесь всегда.
— С какой начнём? — приказчик уже держал костяшки наготове.
— С обычной, — ответил я.
Первые сто взводов прошли быстро. Приказчик отложил костяшку и продолжил считать. На четвёртой сотне раздался знакомый сухой щелчок, и рычаг провалился легче. Я разобрал замок и увидел, что пружина лопнула возле пятки.
Матвей, стоявший рядом, заглянул мне через плечо.
— Опять там же?
— Да. Там же, у пятки.
Обычную пружину я отложил, а в качалку поставил свою. До тысячи мы дошли ещё до полудня. Монотонная работа быстро надоедала, поэтому первым добровольцем оказался Сенька. Он появился во дворе неизвестно откуда, посмотрел, как Матвей качает рычаг, и сразу полез ближе.
— Это за просто так, что ли? — Сенька уже примерялся к рычагу.
— А ты уже работать собрался? — спросил я.
— Если недолго, — Сенька прищурился. — И если не как с тем напильником. Тогда я тебе хороший принёс, а получил разговора больше, чем денег.
— За тысячу взводов дам две копейки, — сказал я.
Сенька задумался.
— Три, — не задумался он. — Три, и я тебе ещё воды натаскаю. И за напильник тот зачтёшь.
— Две. Напильник ты сам принёс, тебя никто не просил.
Сенька вздохнул так, будто я его грабил.
— Ладно. Но воду тогда сам носи.
К третьей тысяче он уже перестал разговаривать. Рычаг ходил вниз и вверх, продолжая щёлкать. Люди проходили мимо, останавливались на десяток движений и возвращались к работе. Приказчик перекладывал костяшки. Законченную тысячу записывал отдельной строкой.
К полудню Сенька начал менять руки, а на четвёртой тысяче его снова сменил Матвей, потом качал ложевщик и снова Сенька, но уже без торговли.
Сам двор продолжал работать. Стучали молотки, носили стволы к щиту, у плиты проверяли мерки. Только возле моего стола всё время оставался кто-нибудь один.
На пятой тысяче звук замка не изменился. Я снял его, несколько раз взвёл рукой и поставил обратно. Пружина держалась. К шестой тысяче возле стола стали задерживаться дольше. К седьмой приказчик сбился и поднял руку.
— Стойте. Сколько сейчас было?
Сенька замер с рычагом в руке.
— Семь с чем-то, — Сенька так и не отпустил рычаг. — Или шесть с чем-то. Давай сызнова.
— Это как сызнова? — ложевщик оторвался от работы.
Он ткнул пальцем в костяшки.
— Мерщик их не для красоты раскладывать велел. Семь кучек уже есть. Считай дальше от семи.
За рычаг снова взялся Матвей.
На восьмой тысяче люди перестали расходиться далеко. Кто-то работал у соседнего верстака и всё равно косился сюда. Матвей после каждой законченной сотни сам проверял костяшки.
Именно тогда во двор вошёл незнакомый парень в чужом фартуке. Он остановился возле ворот, спросил что-то у рабочего и подошёл ближе.
— Где тут мастер, который замки пробует? — спросил посыльный.
Матвей даже распрямился.
— Не мастер, — сказал Матвей. — Мерщик. Вон он, у стола.
Посыльный посмотрел на меня, снял шапку и подошёл.
— Мерщик, хозяин за испытанными замками прислал, — сказал посыльный.
— Эти ещё не готовы, — ответил я. — Пусть завтра пришлёт.
— Передам, — сказал посыльный.
Он надел шапку и ушёл. Матвей усмехнулся и снова взялся за рычаг. К девятой тысяче кисть у него уже устала, и качал другой работник. Тогда во двор вышел Голутвин.
Он сначала посмотрел на людей возле стола, потом на приказчика: