Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 40

— Считать ты и вправду научился, — заметил он.

— Поэтому и понимаю, что твой счёт никогда сам не закроется, — ответил я.

Пять замков не покупали свободу. Они давали мне три недели, а время сейчас стоило дороже железа. За три недели я должен был найти способ, после которого книжка Мокея перестанет чего-либо стоить.

Что же, при этом сам Мокей в заводское дело лезть не хотел. Его имя рядом с крадеными досками, пружинами и винтами выглядело бы ничуть не лучше моего.

Мокей оправил полы кафтана.

— Ну, договорились, — сказал он. — Пойду. Дуня у тебя славная выросла. Пряник пусть ест, я от души привёз.

Я посмотрел на окно. За стеклом стояла сестра.

— Больше в дом не заходи, — я не сошёл с места. — Если понадоблюсь, пришли кого-нибудь. Я выйду сам.

Мокей задержался на полшага, но в итоге кивнул:

— Как скажешь, Иван.

Он надел шапку и пошёл к калитке. Я дождался, пока она закроется за ним, и вернулся в избу.

Дуня уже легла спать. Пелагея убрала со стола чашки и теперь возилась у печи. Пряник Мокея так и лежал на лавке в бумаге.

Я подождал, пока бабка поставит горшок к стене, и спросил:

— Баб, а после отца тяжело было?

Она повернула голову. Вопрос прозвучал хуже, чем я рассчитывал.

— Сам непомнишь что ли, — сказала Пелагея.

Я промолчал, а она смотрела на меня несколько секунд, потом отвернулась к печи. Надо было заходить с другой стороны, но первого ответа уже хватило, чтобы понять: скрыть сам вопрос не получилось.

— Работы когда меньше всего было, баб? — спросил я.

Пелагея поправила заслонку.

— Позапрошлой зимой совсем худо было: в ноябре почти ничего, после Рождества опять сидели. Потом весной полегче стало. Ты хлеб приносил — не каждый раз, но приносил. Я не спрашивала, откуда. А откуда ещё ему было взяться?

Пелагея не знала, что час назад мне называли даты. Ей незачем было подгонять свою память под чужие записи. Два источника сходились там, где друг от друга не зависели. Значит, книжка не была придумана сегодня. Ванька действительно таскал железо.

Я долго смотрел на прежнего хозяина этого тела как на мальчишку, который сначала сделал глупость, потом ещё одну и сам загнал себя глубже. Теперь дело выглядело иначе. Я разобрал его по частям, как разобрал бы чужой чертёж: работы семье почти не давали, в избе были бабка и девчонка. За железо давали хлеб, и я не нашёл ни одной причины, по которой на его месте сделал бы иначе.

Хлеб давно съели, а теперь ел в этом доме и я.

— Отец бы взял тот хлеб? — спросил я не знаю почему.

— Твой отец не взял бы, — наконец сказала она. — Прежний ты взял.

Я опустил глаза, а затем спросил всё же:

— А нынешний?

— Нынешний чужого не возьмёт, — уверенно ответила Пелагея. — Сам заработает, семью накормит и ещё доберётся до того, кто оставил её без честного хлеба.

Она снова повернулась к печи, словно не сказала ничего особенного. Но впервые Пелагея говорила о перемене во мне не со страхом и не с подозрением, а с надеждой.

Я достал листок и сел к столу. До Покрова оставалось три недели. Днём шла работа Голутвина. Текущую партию нельзя было задерживать, а двенадцатый ствол всё ещё требовалось вернуть на место. Его придётся доделывать между обычной работой, там же, где раньше свободного времени хватало на другие вещи.

Вечерами оставались пружины. Уголь и заготовки оплачивал Голутвин, но лишнего вечера вместе с ними не выдавал. Одна проба занимала вечер, иногда весь.

Пять замков я записал последними. Ставить в них пружину, которая могла лопнуть после нескольких сотен взводов, не имело смысла, а другой у меня пока не было.

Отдельно оставался Сушков. Его деньги я не трогал. Ближайший расчёт — его доля, как и было решено раньше.

Получалось довольно тесно. Потерянный ствол ещё вчера был просто одним стволом из двенадцати. Теперь он забирал часы именно тогда, когда они понадобились в другом месте. Я сложил листок; бабка уже легла. Мне тоже было нужно отдохнуть.

За следующие полторы недели недостающий ствол я всё-таки довёл и вернул в дюжину. Две субботы подряд мерки ложились на плиту, а стволы перед сборкой шли к щиту. По вечерам я испортил ещё шесть пружин. Две садились, четыре ломались, и все четыре — у пятки.

На исходе второй недели приказчик пришёл к Голутвину с расходной книгой. Я оказался в конторе как раз тогда, когда он начал считать.

— Угля на вечернюю работу — вот, извольте, — приказчик повёл пальцем по строкам. — Заготовок пружинных девять. Ещё две старые пошли в дело. И это всё за полмесяца.

Голутвин подвинул книгу ближе.

— А годная где? — спросил он.

— Пока нет, — ответил я.

Хозяин пересчитал заготовки ещё раз.

— Полмесяца жжём уголь, железо переводим, а пружина всё там же, — сказал Голутвин. — Долго ещё?

— Не знаю, — ответил я. — Повторяется один отказ. Значит, искать осталось меньше.

Его такой ответ не обрадовал.

— Меньше — это сколько? — спросил Голутвин.

— Когда найду, скажу.

Голутвин перевёл взгляд с меня на расходную книгу и закрыл её ладонью.

— До конца недели железо и уголь дам, — сказал Голутвин. — Но в понедельник покажешь либо годную пружину, либо точную причину, почему остальные ломаются. Без результата опыты прекращаем.

— К понедельнику будет ответ, — уверенно сказал я.

У ворот меня в тот же день перехватил человек от Сушкова и напомнил про недоимку. До Покрова оставалось уже меньше двух недель.

К вечеру я взял со своего верстака тряпицу и пошёл к Захару Кузьмичу. Пружин за это время накопилось больше десятка, но принёс я только три. Первую — ту, что лопнула сразу после закалки. Вторую — осевшую. И третью — выдержавшую дольше остальных и всё равно треснувшую у пятки.

Развернул тряпицу прямо на его верстаке и разложил металл рядом. Захар Кузьмич сначала посмотрел на меня, потом на пружины. Я не стал задавать вопросы.

Он взял первую половинку, приставил ко второй. Потом то же сделал с третьей. Места излома почти совпали.

Старик потёр ногтем пятку одной пружины.

— Дед мой по-другому калил, — сказал Захар Кузьмич. — В воду не совал. Бараний жир грел рядом и туда клал. А после следил за цветом: как синь от пятки пойдёт, тогда и вынимал. Говорил: раньше достанешь — стекло выйдет, передержишь — тряпка.

Я взял осевшую пружину.

— Жир остужает мягче воды, — сказал я. — Металл не схватывается сразу.

Захар Кузьмич кивнул.

— А синь от пятки потому, что здесь толще всего, — продолжил я. — Пятка прогревается последней. Пока цвет дошёл сюда, тонкая часть уже своё получила.

Старик перевёл взгляд на изломы.

— Только сперва отчисти как следует, — сказал Захар Кузьмич. — На грязной пружине цвет не увидишь.

Я уже потянулся за напильником и остановился. Посмотрел на старую пружину внимательнее. Риски шли поперёк, одна за другой, от края к краю. Особенно густо именно возле перехода к пятке. На моих было то же самое. Я провёл ногтем поперёк поверхности. Ноготь цеплялся.

— Вы поверхность чем зачищаете? — спросил я.

— Как всякое железо, — ответил Захар Кузьмич. — Сначала напильником, потом мелким камнем.

— Вдоль или поперёк?

Захар Кузьмич пожал плечами.

— Какая разница? — спросил он.

— Возможно, вся разница именно в этом, — ответил я.

Я положил рядом три лопнувшие пружины. Поперечные риски шли от края к краю, особенно густо возле пятки. В том же месте форма резко менялась: тонкое перо переходило в толстое основание. Каждая борозда надрезала поверхность поперёк изгиба, а острое ребро собирало напряжение в одной точке. Пружины ломались там не случайно — мы сами заранее указывали трещине дорогу.

— Сегодня калить не будем, — сказал я. — Сначала всё подготовлю.

— Что тебе ещё нужно? — спросил Захар Кузьмич.

— Чистый бараний жир, жестяная посудина, мелкий камень и несколько одинаковых заготовок из одной полосы, — перечислил я. — Чтобы металл у них был один, а обработку можно было сравнить.