Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 36
Пелагея пересыпала крупу из ладони в миску. Я отпустил занавеску, сел к столу, забрал у Дуни моток и нашёл свободный конец.
— Мне завтра в цеху одну задумку проверить надо, — ответил я.
— А если солнце будет? — Дуня подставила ладони под моток.
— Значит, придётся ждать следующей пасмури.
— Чудная у тебя работа, — заключила Дуня и снова взялась за моток.
В понедельник к полудню затянуло, и в цеху стало серо. Свет из торцевого окна поблек, доска напротив него стала почти одного цвета со стеной. Чёрная полоса ещё читалась, но уже не так резко, как в субботу. Захар Кузьмич пришёл к щиту первым и встал на черту. Я отложил мерку, с которой работал.
— Линию берёте? — спросил я.
Захар Кузьмич поднял ствол, поставил казённую часть точно к метке на подоконнике и посмотрел в канал. Затем медленно повернул ствол, остановился на изломе и проверил ещё раз.
— Беру, — ответил Захар Кузьмич. — Линия стоит ясно.
За моей спиной сразу заговорили.
— И в такую серость видно? — спросил Матвей.
— Видно же, — подтвердил Захар Кузьмич, не отрываясь от ствола.
— Сорок лет ясной погоды ждали, — задумчиво произнёс Никанор Лукич.
— А Курбатов взял и свою погоду в мастерской устроил, — усмехнулся ложевщик.
Несколько человек негромко рассмеялись. Я тоже улыбнулся, не оборачиваясь. На этот раз смеялись не над моими мерками, а радуясь им. Захар Кузьмич проверил первый ствол ещё раз и положил его на верстак.
— Этот сюда, — сказал он.
На правочной плите уже лежали деревянные подкладки. Старик поставил ствол так, чтобы место изгиба оказалось между ними, провёл пальцем по металлу и отступил. Потом положил передо мной медный молоток. Я посмотрел на него. До сих пор стволы мне давали чистить, мерить, носить, проверять посадку, но не править.
— Бей, — сказал Захар Кузьмич. — Только не за один раз. Ударил — гляди.
Я взял молоток. Место он показал точно, но сила удара оставалась за мной. Ударил не сильно, и ствол отозвался коротким глухим звуком. Я сразу отложил молоток и отнёс ствол к щиту. Встал на черту, положил казну к метке, поднял. Излом стал меньше.
Захар Кузьмич посмотрел на ствол, потом на меня.
— Ещё, — сказал он.
Второй удар получился чуть увереннее. После него я снова пошёл к окну. На этот раз чёрная линия в канале встала ровно. Захар Кузьмич подошёл сзади и посмотрел через моё плечо.
— Пойдёт, — сказал он.
Я опустил ствол.
— Отец твой так же бил, — сказал Захар Кузьмич. — Ударит и глядит.
Про Тимофея Курбатова при мне до сих пор говорили одно: сделал стволы из дурного железа. Как он бил, мне не рассказывал никто.
Второй ствол старик взял сам. Поднял к щиту, повернул медленно, потом ещё раз. После этого положил на верстак отдельно.
— Этот в лом, — сказал Захар Кузьмич. — У казны ведёт. Туда молотком не дойдёшь.
Я посмотрел на ствол. Потеря получалась настоящая. Его уже нельзя было вернуть в заказ ни мерой, ни правкой. У стены на козлах лежали стволы следующей дюжины. Я подошёл и снял первый.
— Его сюда, — сказал я.
Никанор Лукич, стоявший неподалёку, повернулся.
— В чужую колодку? — спросил Никанор Лукич.
— Колодка теперь не чужая, — ответил я.
Я подал ему ствол. Никанор Лукич взял колодку от списанного ружья и свёл детали. Ствол сел. Он закрыл ружьё, открыл. Снова закрыл и провёл пальцем по стыку.
— Без напильника, — сказал Никанор Лукич.
Голутвин, стоявший поодаль, подошёл ближе.
— Значит, в Москву дюжина уйдёт? — спросил Голутвин.
— Уйдёт, — ответил я. — В следующей пока будет одиннадцать.
Хозяин посмотрел на ствол, который Захар Кузьмич отложил в лом.
— А если завтра попадётся ещё один кривой? — спросил Голутвин.
— До ружья он уже не доберётся, — уверенно ответил я. — Теперь каждый ствол сначала пойдёт к щиту. Прямая линия — отдаём колодочникам. Ломаная — правим или бракуем.
— Значит, ошибку остановите до сборки? — уточнил Голутвин.
— Именно, — подтвердил я. — Больше о кривом стволе после выстрела узнавать не придётся.
Металл мы потеряли. Зато ружьё, срок и текущую поставку удалось сохранить. Решение я принял сейчас, и возможность выполнить его появилась только месяц назад, когда стволы и колодки перестали быть навсегда привязаны друг к другу. Новый порядок отныне требовал заменить одну деталь, а не заново подгонять всё ружьё.
Видеть я начал, а вот править ещё не умел. И за один день этому не учатся. Зато теперь видеть могли не только Захар Кузьмич и не только в хорошую погоду. Умение старика стояло у окна отдельно от него — доска, мел, черта на полу и метка на подоконнике. Этого он мне не отдавал; это я взял сам, и взять можно было только у того, кто сорок лет ходил к тому окну.
Новое ружьё вынесли за двор. Захар Кузьмич зарядил его сам. Прозвучал короткий выстрел. Когда дым ушёл, на белёной доске осыпь легла вокруг креста.
Голутвин подошёл к мишени, осмотрел осыпь и провёл взглядом по отметинам вокруг креста. Затем повернулся к мастерам.
— Дюжина, — громко сказал Голутвин. — Все двенадцать держат бой.
Он посмотрел на меня.
— В Москве из них снова выстрелят, Курбатов.
— Пусть стреляют, — уверенно ответил я. — Теперь мы проверяем раньше них.
Голутвин задержал на мне взгляд, затем кивнул приказчику.
— Запиши: каждый ствол проверять у щита до сборки, — распорядился Голутвин. — Проверка остаётся за Курбатовым.
— Запишу, — ответил приказчик.
— Хорошо сработал, мерщик, — сказал Голутвин. — Два кривых ствола нашли здесь, один выправили, второй заменили, а заказ остался цел.
— На этой дюжине мы нашли их после сборки, — ответил я. — На следующей найдём раньше.
Захар Кузьмич одобрительно кивнул, Матвей широко улыбнулся, а Никанор Лукич посмотрел на готовые ружья и больше ничего не сказал. Этого было достаточно. Еще месяц назад весь двор смеялся над моими плитами. Теперь установленный мной порядок отправлялся в Москву вместе с полной дюжиной годных ружей.
К вечеру двор начал пустеть. Я задержался у верстака дольше остальных. Убрал инструмент, протёр правочную плиту и накрыл ветошью ту, что принёс Захар Кузьмич. Исправленный ствол уже лежал вместе с остальной дюжиной. Второй остался в стороне, там, где складывали негодное железо.
Когда я вышел во двор, ворота ещё не закрыли. Возле одного из столбов стояли два мальчишки. Старшему было лет десять, младшему — не больше шести. Они не заходили внутрь, только смотрели на мастерские. Младший сделал шаг к проезду, но старший молча поймал его за рукав и оттащил обратно, пропуская телегу. Я видел их раньше мельком, но внимания не обращал.
Захар Кузьмич вышел из ствольного цеха следом за мной. Увидел мальчишек и остановился.
— Внучата мои, — сказал он. — Сноха померла в позапрошлом, а сын на заводе до темна.
— Деда, ты идёшь? — спросил старший мальчик.
Захар Кузьмич посмотрел на мастерскую, затем на внуков.
— Ступайте домой, — ответил он. — Я скоро приду.
Старший взял младшего за руку и повёл вдоль стены. Захар Кузьмич дождался, пока оба скроются за углом, но вслед за ними не пошёл. Вместо этого он повернулся ко мне.
— Плиту-то не убрал? — спросил Захар Кузьмич.
— На верстаке, — ответил я.
— Пойдем, мерщик, — помешкав, на что-то решился старый ствольщик.
Мы вернулись в опустевшую мастерскую. Я снял с плиты ветошь. Захар Кузьмич провёл ладонью по её краю и замер рядом. На мгновение мне показалось, что он всё-таки решил забрать отцовскую плиту. Однако старик лишь ещё раз коснулся клейма и заговорил.
— Полоса на партию Тимофея пришла не с той поставки, — сказал Захар Кузьмич.
Я поставил плиту на верстак и выпрямился.
— Откуда знаете? — спросил я.
— В тот день и я полосу получал, — ответил Захар Кузьмич. — Я железо сорок лет в руках держу. Та полоса была другая.
— Чем другая? — спросил я.