Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 35

— Два ствола уводят, — сказал я. — Снаружи оба годные. Покажите, как вы кривое место находите.

Старик посмотрел сначала на один, потом на второй.

— А с чего взял, что ствол, мерщик? — спросил Захар Кузьмич.

— Колодки сходятся. Стенки тоже. Осыпь же не сходится. Больше уводить нечему, — ответил я.

Захар Кузьмич подобрал оба ствола под мышку и пошёл в конец мастерской. Я пошёл следом. Там было окно, на которое я раньше почти не обращал внимания. Узкое, с толстым переплётом, немытое. Свет через него падал на пол полосами. Захар Кузьмич положил один ствол на подоконник, второй оставил на столе рядом. Потом поднял первый к окну и повернул дульным срезом к глазу. После чего несколько секунд смотрел внутрь.

— Гляди, — сказал Захар Кузьмич.

Я взял ствол и сделал так же. В канале было темно. Сначала я видел только круглое отверстие, отблеск металла и свет снаружи. Потом глаз поймал полоску. Светлая линия шла вдоль канала. Я чуть повернул ствол, и линия изменилась. Ещё немного — и стало видно, что она идёт неровно. В одном месте словно переламывается и уходит в сторону. Принцип я понял сразу.

— Линия ломается, — сказал я. — Изгиб вижу, а место пока не поймал.

— Поворачивай тише, — ответил Захар Кузьмич. — Медленно.

Я начал сначала. Теперь двигал ствол едва заметно. Линия появлялась, исчезала, снова вставала в канале. Излом я видел. Где именно он начинался — нет. Захар Кузьмич ждал. Я переставил руки и попробовал ещё раз.

— Не угадывай, — предупредил Захар Кузьмич. — Один раз попадёшь случайно — потом сорок лет собственной ошибке верить будешь.

Он забрал ствол. Поднял к окну, повернул один раз и положил на стол. Всё заняло несколько секунд. — На треть от казны, вправо, — сказал Захар Кузьмич и положил ствол на верстак.

Я смотрел уже не в канал, а на руки мастера. Захар Кузьмич не искал линию — он с самого начала держал ствол под одним углом к оконному переплёту и только медленно поворачивал его вокруг оси.

— Дайте ещё раз, — попросил я.

Захар Кузьмич подвинул ствол ко мне. Я встал на его место, поднял казённую часть на ту же высоту и совместил светлую полосу с прямой линией переплёта. После этого медленно повернул ствол. Теперь излом не прятался: он прошёл по каналу и остановился там, где назвал Захар Кузьмич.

За окном прошёл водовоз, потом одна подвода, а я всё ещё держал ствол. Захар Кузьмич ждал и на меня не смотрел. Прошла вторая подвода. Я снова поймал линию и теперь увидел. Не точно, но уже достаточно.

— На треть от казны, — уверенно сказал я. — Канал уходит вправо.

Захар Кузьмич подошёл. Взял у меня ствол, посмотрел и положил обратно на стол.

— Верно, мерщик, — подтвердил он. — Быстро схватил.

Я сам взял второй ствол. На этот раз нужное положение нашлось сразу. Светлая полоса протянулась внутри канала, затем надломилась ближе к середине.

— Чуть не доходя середины, уводит влево, — сказал я.

Захар Кузьмич принял ствол, посмотрел в него и молча вернул мне.

— Верно? — спросил я.

— Верно, — признал Захар Кузьмич.

Он сорок лет смотрел в это окно, я — первый день. Но теперь я видел не только изгиб. Я понял сам способ.

— Дело не только в вашем глазе, Захар Кузьмич, — сказал я. — Оконный переплёт даёт прямую линию. Пока канал прямой, свет внутри него тоже идёт ровно. Стоит каналу уйти — линия ломается раньше, чем кривизну можно почувствовать руками.

Захар Кузьмич снова поднял ствол к окну и задумчиво посмотрел внутрь.

— Я сорок лет так делаю, — сказал он. — Только словами никогда не раскладывал.

— И ни разу не ошиблись? — спросил я.

Старик посмотрел на меня.

— В пасмурь не берусь, — ответил Захар Кузьмич.

Я сначала решил, что не расслышал.

— Почему? — спросил я.

— Свет не тот, — ответил Захар Кузьмич.

Я посмотрел на окно, затем на два отбракованных ствола. Ещё несколько минут назад мне казалось, что для проверки не хватает новой железной мерки. Теперь стало ясно: меру следовало дать не стволу, а свету. Одинаковая линия, одинаковая яркость, одинаковое положение ствола — и мастерский приём перестанет зависеть от погоды и сорока лет опыта.

Захар Кузьмич проследил за моим взглядом.

— Что, и свету меру поставишь? — усмехнувшись, спросил он.

— Надо, чтобы линия каждый раз оставалась на месте, — сказал я.

Захар Кузьмич прищурился.

— Солнцем командовать будешь?

— Нет. Окном.

До конца дня у торцевой стены появилась доска. Её побелили мелом и провели посередине чёрную полосу сажей. На полу я сделал одну черту — место, откуда смотреть. На подоконнике ещё одну метку — куда каждый раз ставить казённую часть ствола. Никаких других приспособлений не потребовалось.

Я не сделал глаз Захара Кузьмича лучше. И своих сорока лет опыта у окна тоже не получил. Однако теперь перед любым человеком, который встанет на черту и положит ствол на одно и то же место, будет одна и та же прямая. Не та, которую случайно дал оконный переплёт в этот час, а та, которую мы сами оставили на месте. В понедельник и в четверг, при солнце и в пасмурь. У Захара Кузьмича и у того, кто встанет после него.

В прежней жизни я видел похожее иначе. Там была лампа, стекло с нанесённой сеткой и человек, который смотрел в трубу. Он говорил, где повело, и остальные принимали решение. Спорили с ним редко. Не потому, что он всегда был прав, просто проверить его было нечем.

Возле щита уже собрались люди.

— К этому окну ещё мой дядька ходил, — сказал один из ствольщиков.

— И никто доски не прибил, — ответил ему другой.

— Так ведь и не догадался никто, — пробормотал первый.

Ложевщик подошёл ближе, посмотрел сначала на доску, потом на окно.

— А в пасмурь? — спросил ложевщик.

— В пасмурь хуже видно, — сказал я. — Но прямая оттого кривой не станет.

Я говорил ложевщику, а смотрел на Захара Кузьмича.

— И в пасмурь увидите, — сказал я.

Захар Кузьмич отставил напильник, взял один из двух негодных стволов, встал на меловую черту, положил казённую часть к метке на подоконнике и поднял. Чёрная полоса легла в канал. Захар Кузьмич чуть повернул ствол, задержал и опустил, после чего передал его мне.

Я повторил. Теперь искать линию почти не требовалось. Она уже была там, где должна быть. Излом тоже никуда не делся.

— Матвей! — позвал я.

Колодочник подошёл сразу.

— Встань на черту, — сказал я и подал ему ствол. — Казну к метке. Смотри на полосу.

Матвей встал. Первые несколько секунд он только вертел ствол.

— Медленнее.

Он повернул ещё раз, остановился — и вдруг подался вперёд, будто хотел заглянуть глубже, чем это вообще возможно.

— Вправо ушёл! — Матвей оторвался от дула. — Вправо ушёл, вот он, зараза! Я его вижу.

Он моргнул и тут же снова поднял ствол.

— Так это что же, теперь всякий сможет увидеть?

Захар Кузьмич смотрел не на него, а на ствол в его руках.

— Видеть — не править, — сказал Захар Кузьмич.

— И увидеть сможет только тот, кого правильно научат, — добавил я. — Доска всего лишь даёт всем одну линию и один свет. А где гнуть, насколько и когда остановиться — этому у Захара Кузьмича учиться надо. Его сорок лет работы одной полосой сажи не заменишь.

Захар Кузьмич наконец отвёл взгляд от ствола и посмотрел на меня. В его глазах впервые не было ни испытания, ни сомнения — только сдержанная благодарность.

Матвей тоже посмотрел на мастера, а затем осторожнее, чем прежде, опустил ствол.

В воскресенье я почти весь день провёл дома. Пелагея занималась своими делами, Дуня сидела за столом. Я несколько раз подходил к окну. С утра небо было чистым, потом набежали облака, но ненадолго. В очередной раз я отодвинул край занавески и посмотрел вверх.

— Ты чего всё в окно смотришь? — Дуня подняла голову от мотка. — Ждёшь кого?

— Смотрю, удержатся ли тучи до утра.

— Все люди солнцу радуются, а ты тучи бережёшь, — удивилась сестра.