Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 23

Два месяца ствольщики пилили крюки, потому что колодочник Никанор стоял на своём: мол, его колодки сделаны правильно. Теперь им предстояло поверить тому же человеку, который всё это время заставлял их исправлять собственную ошибку.

Для Никанора новая железка станет мерой. Для ствольщика — всё то же слово Никанора, только теперь сделанное из железа. Значит, они заведут собственную. А две мерки, снятые с одного бельгийца разными людьми, почти наверняка разойдутся. Тогда всё начнётся сначала.

Я поднял кувалду. Аким указал место ударом ручника, и я опустил кувалду точно следом.

В четверг я снова оказался на отвале. Сенька сидел на гребне кучи, будто это место принадлежало ему по праву. Увидев меня, спустился ниже, но навстречу не пошёл.

— Слыхал кое-чего, — сообщил он весело.

— От кого?

— Ложевщик голутвинский, с вашей улицы, у колодца сказывал, — начал Сенька. — Никанор всему двору толкует: от щитка мерить надо. Будто сам додумался. И мерку новую завёл.

Я поднял с земли обрезок, посмотрел и бросил обратно.

— А ствольщики что-нибудь говорили?

— Говорят, не берут, — ответил Сенька. — Старик ихний молчит, только крюки пилить больше не даёт.

Я выдохнул от облегчения. Значит, сошлось. Даже лучше, чем могло. Никанор считал мной найденную причину своей. А человек собственный вывод защищает куда упорнее чужого. Но общей для ложевщиков и ствольщиков эта мерка так и не стала.

Сенька покопался в куче и протянул мне обломок напильника:

— Этот третий будет.

Я взял его.

— Помню, — ответил я. — Заработаю — рассчитаюсь за все три.

Теперь я был должен Сеньке за три обломка. Зато железа, из которого можно было сделать мерки, становилось больше.

Следующие ночи я снова проводил у Акима. За уголь договорились просто: днём я отрабатывал его кувалдой, ночью мог жечь столько, сколько требовалось для своего железа. Если переберу — останусь должен.

Из найденного металла я вывел две заготовки. Не готовые меры, а пока только пару, сделанную с одного образца. Первая должна была проверять колодку — расстояние от опорной поверхности оси до щитка. Вторая — стволы, от опоры крюка до казённого среза. Металл я оставил с припуском и не калил. Окончательно довести обе можно было только по тому самому льежскому ружью, которое висело у Голутвина на стене. Калить раньше означало самому себе добавить работы.

В прежней жизни оснастку для опытной партии заказывали ещё до того, как под чертежом появлялась последняя подпись. Иначе сама партия могла ждать калибров дольше, чем её делали. Ставка была простой: если Голутвин не позовёт, пропадут обломок напильника и три ночи труда. Если позовёт, готовые заготовки сберегут несколько дней — а перед Петровым днём время стоило дороже железа.

Аким выгреб полосу из горна, бросил её на наковальню и кивнул на мои заготовки.

— Это для кого? — спросил кузнец.

— Для Голутвина, — ответил я.

— Он тебя ещё не позвал, а ты уже третью ночь над ними сидишь, — заметил Аким. — Ради одной партии столько возни?

— Позовёт, — уверенно сказал я. — Первая партия покажет, что мерки работают. Зато следующую с ними уже не придётся исправлять.

— Ты сперва до первой доберись, — проворчал Аким и подбросил угля в горн. — И помни: уголь мой.

— За уголь отработаю, — пообещал я.

Спорить с Акимом я не стал. Для одного заказа он был прав: хороший мастер и сам помнит, как грел металл, как вёл напильник и где остановился. Но когда одинаковые детали делают десятки людей, на память и руку каждого уже не положишься. Нужны одна мера и один порядок работы — тогда результат перестаёт зависеть от того, кому досталась заготовка.

Я снова взялся за напильник. Найти причину брака было мало — от этого ружья сами не сходились. Нужна была не мерка Никанора и не мерка ствольщиков, а одна мера для обоих цехов. Снять её следовало с бельгийского ружья при тех и других, чтобы каждый своими глазами увидел: размер один.

С готовой партией было сложнее. Колодки и стволы уже различались, а переделывать две дюжины заново времени не хватит. Значит, сначала разложить их по одной мере: короткие отдельно, средние отдельно, длинные отдельно. Близкие размеры свести между собой. Где пары не найдётся — ставить ось толще или наделывать крюк, но опять не на глаз, а по той же мере. В прежней жизни это называлось селективной сборкой.

Я усмехнулся, вспомнив государев смотр двадцать шестого года, о котором рассказывал Шабров. Там я сам подозревал именно подбор. Только разница была существенной. Там подбор, если он действительно был, прятали и выдавали за сменяемость. Здесь кучки будут лежать перед мастерами открыто. Никто не станет утверждать, что любой ствол после этого подойдёт к любой колодке. Это был ремонт, а не показ.

Аким подбросил в горн ещё угля и покосился на меня.

— На сегодня свою долю уже выжег, — напомнил кузнец. — Этот уголь пойдёт в долг.

— Значит, в долг, — ответил я. — Отработаю.

На пятый вечер я вернулся от Акима далеко за полночь. В доме было тихо. Я прикрыл за собой дверь, стараясь не стукнуть щеколдой, и только тогда заметил пустой гвоздь возле косяка. Праздничного платка Пелагеи на нём не было. Спрашивать, куда он делся, не требовалось. На столе стоял небольшой мешочек с мукой. Вчера его там не было. Я снял сапоги и уже собирался пройти к своему месту, когда возле печи что-то зашуршало.

— Ты чего не спишь? — спросил я сестрёнку.

Дуня подняла голову. Она сидела на лавке, поджав ноги.

— Тебя ждала, — ответила Дуня.

— Зачем? — спросил я.

Вместо ответа она спустила ноги на пол, нагнулась и полезла рукой под лавку. Через несколько секунд вытащила оттуда завёрнутый в тряпицу ломоть хлеба.

— Это тебе, — сказала Дуня. — От своей доли оставила.

Я посмотрел сначала на хлеб, потом на неё. Когда я впервые оказался в этом доме, Дуня прятала хлеб при каждом стуке в дверь. Быстро, привычно, даже не задумываясь. Тогда спрятанное означало, что завтра будет что есть. Теперь она прятала его для меня. Я взял ломоть, а Дуня сразу отпустила и снова забралась на лавку.

Хлеб был небольшой. Делить там особенно нечего, но я разломил его пополам, посмотрел на куски и протянул ей побольше.

— Пополам, — сказал я.

— Я уже ела, — возразила Дуня.

— Значит, поешь ещё, — ответил я.

Она не взяла хлеб:

— Это я тебе оставляла.

— А теперь половина твоя, — мягко настоял я.

Дуня посмотрела на кусок, потом на меня. На её лице появилось настороженно выражение, словно ждала, что за этот кусок я потребую что-нибудь взамен. Я ничего не сказал, только протянул его ближе.

Наконец она забрала хлеб и откусила. Я сел напротив. За сорок лет я привык заранее учитывать всё: материал, сроки, людей, запас прочности. На испытаниях в расчёт шла даже погода. Но девочки, которая дождётся меня за полночь и оставит часть своего хлеба, ни в одном моём расчёте не было. Доев свою половину, я запил её водой и лёг.

Сон никак не шёл. Через несколько минут я поднялся, снова натянул сапоги и вышел наружу. Ночь была холоднее предыдущей. Я дошёл до Упы и остановился на мосту. Внизу чернела вода, за рекой лежал город. Где-то там был двор Голутвина, контора, льежское ружьё на стене и московские ящики. Можно было утром просто прийти туда и сказать: пишите меня как хотите. Работа появится сразу. Жалованье тоже. Через несколько дней на столе будет больше хлеба. Платок Пелагеи вернётся на гвоздь. К октябрю долг Сушкову исчезнет.

Я упёрся ладонями в холодные перила. Неприятный вывод не становился ошибочным лишь потому, что мне хотелось другого. Оставалось проверить все допущения по пунктам — один за другим.

Итак, Никанор понял, откуда надо снимать размер, и сделал свою мерку. Ствольщики её не приняли. Это уже было не предположение — Сенька принёс подтверждение. Значит, два цеха продолжали работать с разной мерой.

Срок поставки тоже никуда не делся. К Петрову дню ружья требовалось не только исправить, но и отправить туда, где их ждал покупатель. Каждый потерянный день уменьшал запас времени Голутвина.