Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 18

Колодки, по словам Сеньки, делали одни мастера, стволы — другие, а впервые соединяли их лишь на сборке. У Шаброва несходство обнаружили бы тут же и исправили за соседним верстаком. Здесь каждый отвечал за свою деталь, но за то, чтобы две детали сошлись, не отвечал никто.

— Эй!

Я остановился. Ко мне шёл мужчина лет тридцати пяти в жилете, с карандашом за ухом. В одной руке он держал какие-то бумаги:

— Кто таков?

— Иван. Из Заречья. — ответил я.

— Иванов у нас пол-Тулы. Фамилия? — спросил он.

— Ивана хватит, — сказал я.

Он прищурился. Фамилию я не назвал намеренно. В Туле её помнили, и пока что она открывала мне только двери наружу.

— Чего надо? — спросил приказчик.

Я кивнул на московские ящики.

— Из-за них пришёл, — ответил я.

Приказчик посмотрел туда же:

— А тебя кто звал?

— Никто. — ответил я.

— Тогда ступай, откуда пришёл.

Через двор в этот момент проходил мужчина с охапкой ореховых заготовок. Лицо показалось знакомым. Я видел его на нашей улице несколько раз, но имени не знал. Он тоже меня узнал.

— Ты же шабровский? — окликнул работник.

— Шабровский, — подтвердил я.

Мужчина перевёл взгляд с меня на московские ящики. Ничего не сказал и пошёл дальше. Этого хватило, чтобы понять, что к вечеру моё отсутствие перестанет быть только отсутствием.

Приказчик проводил его взглядом.

— Шабровский, значит? — переспросил он.

— Пока, — ответил я.

— Тогда что ты здесь забыл? Мест нет, — сказал приказчик.

— Места не прошу, — сказал я.

— Так чего просишь? — прищурился он.

— Ничего.

Приказчик опустил бумаги:

— Ты ради этого через реку шёл — ничего не просить?

— Я пришёл сказать, почему вернули ружья, — сказал я.

Карандаш за ухом приказчика качнулся, когда тот склонил голову.

— Ты? — недоверчиво переспросил он.

— Я, — кивнул я.

Приказчик посмотрел на меня внимательнее. Сначала на лицо, потом на руки. Задержался взглядом на чёрных следах возле ногтей:

— Ты их хоть видел?

— Нет, — ответил я.

Он засмеялся. Один из рабочих возле ящиков тоже обернулся.

— Не видел, — повторил приказчик, — а уже знаешь, отчего вернули?

— Нет, но узнаю за десять минут, — спокойно пояснил я.

Смех оборвался.

Десять минут я назвал не для красоты: если причина там, где я её жду, хватит одного сравнения с образцом, а если не там, пусть лучше выгонят сразу. И нужна была фраза, которую приказчик побоится не передать хозяину.

— Чего? — переспросил приказчик.

— Передай хозяину: за десять минут скажу, почему вернули ружья. Не найду причины — пусть выгонит при всём дворе, — ответил я.

Приказчик несколько секунд смотрел на меня.

— А если он тебя сразу выгонит? — спросил мужчина.

— Значит, сэкономлю десять минут, — пожал я плечами.

Приказчик снова рассмеялся, на этот раз громче:

— Стой здесь.

Он сделал несколько шагов к дому, затем остановился и обернулся:

— Смотри не уйди.

— Я не для того через реку шёл, — ответил я.

Он покачал головой и скрылся за дверью, а я остался возле московских ящиков. Ждать пришлось недолго. Дверь снова открылась.

— Иди, — сказал приказчик. — Повезло тебе. Хозяин до спору охочий.

Контора оказалась небольшой. Основную часть комнаты занимал стол с раскрытой конторской книгой. За ним сидел мужчина лет пятидесяти, плотный, аккуратно одетый, с тяжёлой золотой цепочкой поперёк жилета. На стене за его спиной висело ружьё. Двуствольное, льежское, с системой Лефоше. Колодка покрыта гравировкой, дерево тёмное, тщательно отделанное.

Хозяин двора осмотрел меня примерно так же, как я сам осматривал бы принесённую на испытания деталь, в которой уже подозревал дефект.

— Это он? — спросил Голутвин.

— Он, — ответил приказчик. — Десять минут просит.

— Не просил, — сказал я. — Предложил.

Голутвин перевёл взгляд на меня:

— Есть разница?

— Есть. — ответил я.

Уголок его рта дёрнулся:

— Ну, говори.

— Сначала ружья нужны. — сказал я.

— А ты, значит, ещё и не знаешь? — ухмыльнулся он.

— Если бы знал, десять минут не понадобились бы, — заметил я.

Приказчик за моей спиной тихо хмыкнул. Голутвин откинулся на спинку стула.

— Слова я каждый день слышу, — сказал Голутвин. — Докажешь делом — поверю.

Он полез в карман жилета и достал золотые часы. Щёлкнула крышка. Голутвин посмотрел на циферблат и положил часы на стол рядом с конторской книгой.

Циферблатом вверх.

— Даю тебе десять минут, — объявил Голутвин. — Не найдёшь причину — выставлю за ворота при всём дворе, как сам предложил. Найдёшь — будем разговаривать всерьёз.

Часы на столе сказали о нём больше вывески над воротами: время он считал так же внимательно, как деньги. Рисковал хозяин всего десятью минутами. Я — последней возможностью зацепиться за работу. Если проиграю, меня вышвырнут; если выиграю, причину он получит даром. Потому я и поставил на кон только её.

Но тиканье меня не торопило. За сорок лет мне не раз дышали в затылок, требуя ответ немедленно. Металлу до чужой спешки дела нет: пропустишь проверку — найдёшь не неисправность, а того, на кого удобнее свалить вину.

— Идёт, — сказал я.

— Что тебе надо?

— Два возвращённых ружья. Одно, которое закрывается туго. Второе — где зазор. И образец, с которого колодки делали.

Голутвин посмотрел на меня чуть внимательнее:

— Образец зачем?

— Иначе не с чем сравнивать, — был мой ответ.

Я ожидал, что хозяин пошлёт приказчика, но Голутвин подошёл к стене сам. Снял льежское ружьё и положил на стол.

— Колодки делали с него.

Значит, меркой для всего двора служил этот бельгиец со стены. Если при одном образце одни ружья закрывались туго, а другие давали зазор, ошибка крылась не в руках мастеров, а в способе переноса размеров. Оставалось выяснить, где именно она возникала.

Приказчик вышел и вскоре вернулся вместе с широкоплечим мужчиной лет пятидесяти. В кожу его тяжёлых пальцев въелась металлическая пыль. Он нёс два ружья, по одному в каждой руке, и, увидев меня, остановился на пороге.

— Это кто? — нахмурился мужчина.

— Иван из Заречья, — сказал Голутвин. — Говорит, сейчас объяснит, чего вы два месяца найти не можете.

Мужчина смерил меня взглядом:

— Чем у Шаброва занимаешься?

— Замками, — ответил я.

— Замочник, значит? — хмыкнул мужчина. — А колодку от замка отличишь?

— Сейчас и узнаем, Никанор Лукич, — сказал Голутвин.

Тот положил оба ружья на стол. Следом в контору вошёл ещё один человек, хотя никто его не звал: старик, сухой, сутуловатый. Рукава закатаны почти до локтей. На кистях и предплечьях темнели старые следы ожогов. Он остановился возле двери. Голутвин не прогнал, а я посмотрел на часы. Они тикали достаточно громко, чтобы их было слышно в наступившей тишине.

Ожоги до локтя выдавали в старике ствольщика: такие следы оставляет работа у горна. Раз два месяца винили стволы, пришёл он, похоже, не на мальчишку смотреть, а услышать, кто виноват. Никанор Лукич был другой породы. Таких спецоы я встречал в каждом цеху: руки золотые, за плечами больше лет у верстака, чем я успел прожить в нынешнем теле, и непоколебимая уверенность — если детали не сходятся, ошибся сосед. Словами такого не переубедишь. Он доверяет только собственным рукам и собственной мерке.

Я взял первое ружьё и открыл. Закрывалось оно действительно туго: собрать можно, но с лишним усилием. У второго между стволами и колодкой оставался заметный зазор. На подствольных крюках у обоих блестели свежие следы напильника.

— Искали в стволах, — сказал я.

Никанор Лукич скрестил руки на груди:

— А где ж ещё? Колодки по образцу. Каждую сам мерил.

Свежий напильник на крюках сказал мне больше, чем старший мастер. Неисправность уже лечили на сборке. Тугое ружьё так можно было заставить закрыться, а с зазором напильник только делал хуже: снятое железо обратно не приставишь. Похоже, в Туле каждое ружьё доводили по месту и считали годным, пока оно хоть как-то закрывалось. А в Москве, видно, всю партию сравнили по одной мерке.