Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 16

Шабров положил широкую ладонь на ложе:

— Здесь одно гнездо.

— Одно, — кивнул я.

— В другом твои замки могут не сесть, — решил Шабров.

— Могут, — снова согласился я.

Шабров явно ждал, что я заявлю: мои замки войдут в любое ложе. Но я слишком долго был инженером, чтобы выдавать желаемое за доказанный результат.

— За железо поручусь, Пров Игнатьич, — сказал я. — За другое ложе — нет. Гнездо режет ложевщик, а меры на дерево у меня пока нет. Сейчас сделана только половина дела: одинаковые доски. Чтобы они входили в любое ложе, такие же границы нужны и для гнезда.

Ковригин хмыкнул:

— Вот и вся твоя точность.

— Я точности не обещал, ваше благородие, — ответил я. — Только две границы.

Кто-то у окна кашлянул в кулак. У другого мастера дёрнулся уголок рта. Ковригин быстро оглядел их, но спрашивать, кто именно смеялся, не стал. Я подошёл к своему верстаку и достал завёрнутый в тряпку свёрток. Семь замочных досок легли на стол одна за другой.

— Вот ещё семь, в те же границы. Соберите на них механизмы, как обычно, и попробуйте в этом ложе. Без меня. Я к ним больше не прикоснусь.

Федька первым взял одну из досок и провёл её через обе скобы. Затем перевернул, проверил ещё раз и потянулся за следующей. За его плечом остановился один мастер, потом второй.

Шабров следил за ними молча. Недовольство с его лица не исчезло, но теперь в нём появилась сосредоточенность. С моей мыслью он всё ещё не соглашался — зато уже хотел понять, работает ли она.

Ковригин некоторое время наблюдал, как доски одна за другой проходят обе мои скобы, затем потянулся к карману.

— После поверки разберёмся, — сказал он. — Сейчас приёмка окончена.

— Погоди, — остановил его Шабров и протянул руку. — Давай шаблон.

Ковригин нахмурился.

— Приёмщик здесь я, Пров Игнатьич.

— Принимаешь ты, — согласился Шабров. — А приложить железку любой может. Сам говорил: мера одна на всех.

Отказать при всей артели Ковригин не решился. Он достал латунную пластину и вложил её в протянутую ладонь.

Пров Игнатьич вернулся к забракованной стопке. Каждый замок он проверял одинаково: ставил на ребро, прикладывал шаблон одним краем, без нажима. После него ту же проверку повторял мастер, стоявший рядом.

Первый замок прошёл у обоих.

— Этот по твоей мерке годный, — сказал Шабров Ковригину.

Приёмщик промолчал.

Второй тоже прошёл. Затем третий. В итоге одинаковую проверку выдержали шесть замков. На оставшихся четырёх шаблон цеплялся и у Шаброва, и у стоявшего рядом мастера.

Пров Игнатьич отложил мерку:

— Шесть проходят, как ни прикладывай. Четыре пока нет. Пока.

— Эти шесть принимай, — процедил Ковригин писарю. — Остальные четыре оставить до поверки.

Писарь одну за другой зачеркнул шесть отметок в журнале. Влас исправил счёт на своём листе. Шабров молча переносил замки в правую стопку, аккуратно укладывая их край к краю. На меня он не смотрел, но каждый возвращённый замок означал деньги, которые артель уже считала потерянными.

Теперь справа лежало шестнадцать, слева оставалось четыре.

После третьего исправления в мастерской перестали перешёптываться. Ковригин стоял, стиснув челюсти, и следил за движением пера. Когда писарь зачеркнул шестую отметку, слева осталось четыре замка, справа лежало шестнадцать.

Шабров вернул приёмщику латунный шаблон. Ковригин забрал его резче, чем требовалось, и спрятал в карман. Ни разу он не произнёс, что ошибся. За него это шесть раз сделал писарь, строка за строкой исправляя журнал.

За сорок лет я привык доверять не отчётам, а результату, который видел своими глазами. Теперь результат менял официальный счёт прямо передо мной, и наблюдать за этим было приятно. Четыре замка ещё оставались под вопросом, зато шесть уже вернулись в принятую партию — вместе с деньгами, которые артель четверть часа назад считала потерянными. Для начала более чем неплохо.

— После поверки изготовят новую мерку, — распорядился Ковригин, обращаясь к писарю. — Запиши.

Он застегнул сюртук и направился к двери. На пороге приёмщик остановился и напоследок посмотрел прямо на меня.

— Умный ты, Курбатов, — негромко произнёс Ковригин. — В полку умных любят.

Угроза прозвучала почти доброжелательно, оттого стала только яснее.

— До осени ещё далеко, ваше благородие, — спокойно ответил я.

На щеке Ковригина обозначился желвак. Он перевёл взгляд на писца.

— Идём, — бросил приёмщик.

Писец положил перо на лист, взял его левой рукой и пошёл следом. Когда дверь закрылась, ещё некоторое время все молчали. Федька всё ещё держал одну из моих досок.

— Дай ещё раз, — сказал мастер рядом с ним.

Парень протянул ему скобу. Мастер сам прогнал через неё доску, перевернул и проверил второй размер. Затем достал со своего верстака другую заготовку.

К столу подошёл ещё один человек. Федька подвинулся, освобождая ему место. Я не вмешивался и к скобам не прикасался.

— До холодов печь всё-таки переложим, — негромко сказал тот мастер, который уже успел попращаться с этими деньгами.

Тула пока ничего не поняла. И всё же сегодня победил я. Шесть замков вернулись в принятую партию, а четыре вместо немедленной переделки оставили до поверки мерки. Артель сохранила плату за шесть замков, а мастера продолжали проверять доски по моим скобам уже без подсказок. Удачный случай ещё можно было оспорить. Порядок, работавший в чужих руках, — гораздо труднее.

К вечеру мастерская снова опустела. За окном темнело, но свечу я зажигать не стал. Впервые за три недели мне не требовалось доказывать свою правоту ночной работой.

Недоимку, которую за мной числил староста, эта прибавка пока не закрывала. Зато впервые моя доля при расчёте выросла не из-за лишних часов за верстаком, а благодаря придуманному мной порядку.

Сегодня я имел право поспать.

На длинном столе больше не было двадцати замков. Принятые унесли. Четыре спорных замка сложили отдельно и до новой поверки решили не трогать. Мои семь досок лежали там же, где я их оставил, только теперь не ровным рядом. Их брали, мерили, прикладывали к измерительному ложу. Одна осталась возле самой скобы.

Я завернул обе меры в тряпку и услышал, как за спиной скрипнула доска пола. Шабров всё ещё был здесь. Хотя я думал, он ушёл вместе с остальными. Пров Игнатьич стоял возле своего верстака и смотрел не на меня, а на свёрток в моих руках.

— Сегодня оставаться не буду, Пров Игнатьич, — сказал я.

— Вижу, — уронил Шабров

Я убрал скобы за пазуху. Раньше на этом разговор закончился бы. Шабров назвал бы завтрашний урок, может быть, бросил бы на стол ещё работу. Теперь он молчал.

С улицы донёсся стук тележных колёс. Где-то через стену ударили молотком. Один раз, второй. Шабров подошёл к длинному столу и взял одну из моих досок, повертел в руках.

— Ты и вправду думаешь, что железка сможет ответить за человека? — спросил Шабров.

— За человека — нет, — ответил я. — Только за размер.

— Вот именно. У тебя теперь всё к размеру сводится, — буркнул он.

— Не всё, Пров Игнатьич, — возразил я спокойным тоном. — Но там, где от одного слова зависит чужой заработок, размер честнее слова.

Шабров положил доску на стол.

— Отец твой тоже думал, что железо скажет правду за него, — тихо произнёс старшой. — Оно сказало. Только его это не спасло.

Видимо, эти тихие слова должны были ударить меня сильнее любой открытой угрозы, но взгляда я не отвёл.

— Значит, железо своё дело сделало, — ответил я. — Правду сказало. А спасать человека должны люди.

Шабров долго смотрел на меня, но ничего не ответил. Затем надел кафтан, проверил карман с ключом и направился к двери. У порога он на мгновение задержался, однако так и не обернулся. Дверь закрылась, и я остался один.

Три недели назад этот человек молча отдал мне ночной верстак. Сегодня он увидел результат — и уже не смог его отвергнуть, даже если принять пока не сумел.