Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 139

Егерь поставил новую мишень, а генерал взял следующий патрон. Второй выстрел дал семьдесят два попадания. На этот раз дробь легла немного выше центра, но внутри аршинного круга осталось почти столько же отверстий.

После подсчёта Ладыгин попросил подать третий патрон.:

– Последний сделаем – и хватит. Мороз сегодня такой, что у меня пальцы скоро перестанут слушаться. А вам ещё в дороге мёрзнуть, мастер.

Он снова занял место, привычно вскинул ружьё и выстрелил. На третьей мишени насчитали семьдесят дробин.

Генерал дождался результата, переломил ружьё и вынул гильзу. Несколько секунд рассматривал механизм, затем посмотрел на меня:

– Бой верный.

Он закрыл ружьё и передал его егерю:

– Убери пока. И гильзы сохрани, они мне ещё понадобятся.

Я сравнил записи: в Петербурге Пётр Фомич получил семьдесят два, шестьдесят девять и семьдесят четыре попадания. Нынешние шестьдесят восемь, семьдесят два и семьдесят укладывались в тот же разброс. После месяца охоты бой не ухудшился.

Ладыгин закрыл охотничью книгу и направился к дому. На крыльце он велел готовить наши сани и позвал меня в кабинет. В кабинете генерал снова разложил охотничью книгу, достал чистый лист бумаги и сел за письменный стол. Я собирался поблагодарить его за испытание и вернуться к сборам, но Ладыгин указал на кресло напротив:

– Подождите немного, мастер. Я обещал министру сообщить, как ваше ружьё поведёт себя на охоте. Теперь могу написать не по первым впечатлениям, а по записям. Только хочу спросить вас кое о чём.

Он открыл книгу на странице с результатами сегодняшней стрельбы:

– Что бьёт хорошо, министр и без меня знает. Вы ему и без моего письма уже показывали результаты. Что ему писать?

Я посмотрел на раскрытую тетрадь. Министр видел три мишени и подпись Петра Фомича. Не видел другого: как ружьё служит, когда мастера рядом нет. А при сотне ружей в полку возле каждого я стоять не смогу.

– Что месяц стреляет без меня, ваше превосходительство.

Генерал хмыкнул и постучал пальцем по странице:

– Хитро. Не похвалы просите, а довода. Вот это и напишу. И числа из книги.

Он придвинул лист и принялся составлять письмо. Писал быстро, иногда сверяясь с тетрадью и уточняя даты охот. Я сидел напротив, пока генерал переносил результаты на бумагу, стараясь не мешать. В письме генерал указал дату получения ружья, девяносто шесть выстрелов, две патронные осечки и результаты утренней стрельбы. Последним абзацем отметил, что механизм сохранил исправность, а бой – прежние показатели, хотя за месяц оружие ни разу не побывало у мастера. Закончив письмо, генерал перечитал его, исправил несколько слов и поставил подпись.

– Думаю, Дмитрию Алексеевичу этого хватит, – заметил генерал. – А войсковую пробу пусть проводят уже по своим правилам.

Ладыгин сложил письмо, вложил его в конверт и запечатал. Затем позвонил лакею.

– Передай в конюшню, чтобы нарочного снарядили. Это письмо отправить в Петербург сегодня же, ближайшей оказией. Если потребуется, пусть довезут до станции отдельно. Задерживать не надо.

Лакей взял конверт и вышел. Аверкиев, находившийся у двери, достал свою книгу и сделал запись об отправке письма. Содержанием он не интересовался: генерал сам составил и запечатал документ.

Ладыгин тем временем поднялся из‑за стола:

– Ну что, Курбатов, теперь можете ехать. Я бы вас ещё на день оставил, велел бы баню истопить, попарились бы, но, думаю, в Туле дел у вас достаточно. Да и ваш штабс‑ротмистр, смотрю, не слишком любит отклоняться от расписания.

– У нас есть срок прибытия, ваше превосходительство, – негромко напомнил Аверкиев.

– Потому и не удерживаю, – усмехнулся Ладыгин. – Мастер Курбатов мне ещё пригодится, а заставлять штабс‑ротмистра из‑за моего гостеприимства переписывать рапорт было бы жестоко.

– Боюсь, после вашей бани и завтра уезжать не захочется, ваше превосходительство, – усмехнулся я.

Мы вернулись в переднюю, где уже приготовили наши тулупы. Пока одевались, подошёл егерь с небольшим деревянным ящиком. В нём лежали генеральские гильзы, вычищенные после утренней стрельбы.

Он поставил ящик на скамью и обратился ко мне:

– Иван Тимофеевич, я хотел у вас спросить насчёт новых гильз. Эти десять ещё послужат, но всё‑таки маловато их. Если снова в дальнюю охоту соберёмся, приходится после каждого выезда переснаряжать. Нельзя ли прислать хотя бы полсотни, когда в Туле начнёте делать?

– Будут, – уверенно пообещал я. – Но сначала наладим в Туле собственный латунный лист: льежского металла даже на казённый заказ не хватает. Как только получим из нашей латуни первую годную партию, я сразу решу, сколько гильз смогу выделить вам.

Егерь поблагодарил и забрал ящик. Ладыгин, услышав наш разговор, рассмеялся:

– Значит, и мне за ваших самоварщиков молиться. Ну что ж, подождём. Пока эти десять выдержали столько, что я уже начинаю привыкать к хорошему. Главное, чтобы новые оказались не хуже.

– Хуже не пришлю, ваше превосходительство, – заверил я. – Сперва сами проверим, потом уж вам предложим.

К тому времени сани уже подали к крыльцу. Генерал проводил нас сам. Перед тем как мы спустились со ступеней, он остановил меня, положив руку на перила:

– И ещё, Курбатов. Если с ружьями в Туле возникнут затруднения, решайте их установленным порядком. Но если вас там начнут обижать, пишите мне. Я заводским не начальник, но меня там прочтут.

Аверкиев стоял рядом и слышал разговор.

– Благодарю, ваше превосходительство, – кивнул я. – Постараюсь, чтобы вместо жалобы до вас дошла весть о сотне готовых ружей.

– Вот это правильный ответ, – одобрил Ладыгин. – За мастера лучше говорит его работа. Но моё предложение всё‑таки запомните: я его не для красного словца сделал.

Он пожал мне руку, затем попрощался со штабс‑ротмистром и велел кучеру ехать осторожнее. Мы разошлись по саням, укрыли ноги полостью, и вскоре дом Ладыгина остался позади.

К вечеру поднялась метель. Вёрст за двадцать до Тулы кучер отказался ехать впотьмах, и мы заночевали на постоялом дворе.

В комнате я разложил на столе чертежи и сверху положил казённое предписание с подписями военачальников. Сотня ружей. Десять тысяч патронов. Собственный латунный лист. Ещё недавно всё это существовало лишь в моей голове, а теперь стало имперским заказом.

До Тулы оставалось двадцать вёрст.

А утром я наконец открою дверь мастерской – и начну превращать эти подписи в оружие.

Глава 7.2

Метель стихла только под утро. За ночь тракт замело, и последние двадцать вёрст сани с трудом пробирались по глубокому снегу. Поэтому в Тулу мы въехали лишь около полудня.

На заставе кучер уже собирался направить сани к моему дому, когда навстречу нам вышел человек в знакомом тулупе. Я узнал приказчика Голутвина, который обычно занимался приёмкой материалов и доставкой готовых изделий. Он стоял возле караульной будки, притоптывая ногами, и, едва увидел меня, поспешил к саням:

– Иван Тимофеевич! Слава богу, дождался. Я тут с самого утра, хозяин велел непременно вас встретить.

– Здравствуй, – обернулся я. – Что‑то случилось?

– Хозяин велел прямо в мастерскую. Дело заводское. Он сам там находится, с утра ждёт.

Приказчик посмотрел на Аверкиева, но продолжать при нём не решился.

– Садись, по дороге расскажешь, – предложил я. – Много времени потеряем, если здесь разговаривать станем.

Он забрался рядом с кучером, и мы поехали дальше. По дороге удалось выяснить только то, что на мастерской появились заводские печати. Приказчик присутствовал при их установке, но объяснить, на каком основании чужие люди распоряжались имуществом Голутвина, толком не мог. Он несколько раз повторил, что имеется бумага, подписанная в заводской конторе.

Через некоторое время мы добрались до знакомого двора. За воротами слышался стук молотков, возле навеса двое рабочих переносили доски, а из столярной мастерской доносился запах свежей стружки. Судя по всему, работу здесь не останавливали, хотя обычного движения возле станков я не заметил.