Элегии родины, стр. 69

– Трамп был большой ошибкой.

Султана я не видел уже лет пять, если не дольше. С той поры он обрел веру, что сделало его объектом довольно ощутимых насмешек со стороны отца – по крайней мере, так я понимал всегда, когда слышал, как отец говорит с ним по телефону. Разговаривали они так много и так регулярно, что я могу лишь воображать, как утомили Султана эти постоянные шпильки. Видимо, Султан выдавал не меньше, чем получал, но все равно я не понимал, зачем он это терпит.

На следующий день, в субботу, оказавшуюся еще и днем моего рождения, мы с отцом приехали в аэропорт и ждали в ресторанном дворике, пока самолет Султана приземлится. В какой-то момент отец вышел позвонить по телефону – по крайней мере, так он объявил с некоторой официальностью, большей чем обычно или необходимо. Все это разъяснилось, когда через десять минут он вернулся с подарками: свитером с эмблемой «Грин-Бэй Пэкерз» и шоколадным круассаном.

– Еще я хотел тебе книгу купить какую-нибудь, но не мог сообразить, какие тексты ты еще читаешь.

– Свитер отличный, пап.

– У тебя же свитера нет?

– Нет.

– И я знаю, что ты шоколадные круассаны любишь.

– Ну, да, на завтрак.

– Можешь его съесть завтра.

– И еще приятно знать заранее, что будет на завтрак.

Отец пожал плечами.

– Вот он, – сказал он, поглядев на стойку с телевизорами над нами.

– Прилетел его самолет?

– Я имел в виду Дэйва, но да. Похоже, только приземлился. – Ряды голубых экранов показывали прилеты и вылеты, еще на каком-то был Дэвид Леттерман в качестве гостя какой-то дневной передачи в Бэрбанке. – Не знаю я насчет этой бороды. Рад, что твоя мать такого не видела.

– Ага. Я точно уверен, что она не села бы в самолет вместе с бородатым.

– Ее бы это возмутило. – Смешок отца сменился заряженным молчанием. Я понимал, что он вспоминает ее, и подумал, что почти вижу ее образ у него в глазах. Он улыбнулся: – Как когда она позвонила его врачу…

– Чьему врачу?

– Врачу Леттермана. Она тебе не рассказывала? Когда ему пять шунтов ставили? Это было где-то, кажется, лет двадцать назад.

– Кажется, я помню, как ему делали шунты, но вот чтобы она звонила…

– Она без всякого стеснения позвонила в интенсивную терапию пресвитерианской больницы Нью-Йорка. Притворилась, что она врач из его команды. И спросила у меня точные слова, которые бы я сказал, звоня по междугородней, чтобы узнать новости о пациенте.

– Ты шутишь!

– «Это говорит доктор Ахтар, мне нужна сводка о состоянии мистера Леттермана», – изобразил он ее голос. – Твоя мать умела быть обаятельной, если хотела. Фамилию одного из врачей она нашла в газете. И прямо попросила его к телефону.

– И?

– «Да, конечно, доктор Ахтар. Мы передадим ваше сообщение немедленно». Очень уважительно. И через пятнадцать минут звонит телефон – один из специалистов Леттермана. И он пять минут проходит с ней по процедуре, идущей в операционной. Где начали, где закончили. В каком он состоянии сейчас. Я слушал по телефону в кухне и старался не смеяться, – сказал он, смеясь теперь. – Она правда тебе не рассказывала?

Я покачал головой,

– Давид Леттерман.

– Он и эта полька. Вот что ее поддерживало до самого конца. – Он замолчал, правой рукой нашел сердце и скривился, рассеянно потирая грудь. А потом вдруг оказался на ногах. – Пойдем к выдаче багажа, так мы его точно не пропустим.

Мы спустились вниз, и вскоре из выхода показался Султан в развевающемся светло-коричневом шальваркамизе. На плечо у него была накинута шаль, а на голове – плоская серовато-белая тюбетейка.

В ту же секунду отец насмешливым тоном объявил на пенджабском:

– А вот и он в своей лепешке.

Султан чуть пригасил сияющую улыбку:

– Очень, очень смешно.

Акцент у него и близко не был так силен, как тот, что я в детстве слышал у иммигрантов отцовского поколения из южной Азии.

– Я тоже люблю такос, йаар. Но зачем их на голову надевать?

– Папа…

– Что такое?

– Это оскорбительно.

Султан остановил меня:

– Ерунда это, бета. По сравнению с тем, к чему я привык. – Он обнял отца. – Я тоже очень рад тебя видеть, Сикандер.

Потом он и меня привлек в то же объятие.

– Я слышал, у тебя день рождения?

– Ну, у каждого из нас он есть.

– У меня для тебя есть кое-что. Но в сумке. Так что отдам тебе, когда приедем домой…

Он сбросил вес с тех пор, как я его последний раз видел, – примерно восемьдесят фунтов, сказал он мне позже, результат ушитого желудка, и это видно было по складкам обвисшей кожи под подбородком и вдоль шеи. Мне всегда казалось, что он немножко похож на морского льва: глаза на лице чуть ниже обычного, курносый нос и плоская верхняя губа выступают вперед. От похудевших щек лицо сузилось и уже не имело того прежнего благодушного вида.

– Дядя, это совершенно необязательно.

– Но мне хотелось.

Позади нас ехала лента транспортера, на нее сыпались чемоданы из люка.

– Который твой? – спросил отец.

– Коричневая сумка, – ответил Султан.

– Но не этот же дурацкий «Луи Виттон»?

– Именно, Сикандер. Вот этот дурацкий «виттон». – Султан повернулся ко мне, подмигнул. – Очень уж он мне нравится.

Они подошли к краю транспортера, Султан хлопнул отца по спине. С обеих сторон я чувствовал направленные на нас недоверчивые взгляды белых: пожилая пара слева от меня, семья помоложе из четырех человек справа. Эти взгляды показывали не только афронт от нашей темнокожей радости, но еще, и даже острее, ее очевиднейшую неуместность. Как такое может быть? – будто спрашивали их лица. Как возможно, чтобы люди подобного нам вида не были абсолютно загноблены их неослабевающим подозрением?

Я стал сердито на них смотреть, пока они не отвернулись все, кроме детей.

Когда подъехала сумка Султана, отец ее взял и мы пошли к выходу, к машине. По дороге домой Султан нам рассказал о пассажирке, которая сидела поначалу в самолете рядом с ним – пожилая женщина с терьерчиком для эмоциональной поддержки. Она поинтересовалась, не «мусальманин» ли он (он сказал, что да), и она, предположив, что он захочет пересесть из-за собаки, извинилась, что вынуждает его менять место. Для нее неожиданностью было, что Султан ничего против собак не имеет и пересаживаться ему не нужно, после чего уже она попросила, чтобы ее пересадили. Султана, видимо, развеселил этот эпизод, когда он передавал извинение, высказанное пассажиром, занявшим ее место, – тоже пожилым и тоже белым, – которое содержало, в частности, замечание о неудачном направлении, которое взяла страна под руководством нашего «главнокомандующего орангутанга». Когда Султан передавал это оскорбление, он глянул на отца, ожидая реакции. Если таковая и была, отец ее никак не проявил.

Когда мы добрались домой, настало время вечерней молитвы. Султан спросил, найдется ли у нас для него молитвенный коврик. Если нет, сойдет и чистое полотенце. Я пошел перерывать дом. В комнате родителей все еще лежал мамин черный с красным коврик, – выданный ее родителями накануне переезда в Новый Свет, – с загнутым левым верхним углом, означающий прерванную последнюю молитву, которую она собиралась вернуться и завершить, но уже этого не сделала. Отец после ее смерти этот коврик не трогал. Мы оба избегали трогать ее вещи уже больше двух с половиной лет. Ее шкафы все еще были полны, подзеркальник в главной ванной тоже, и даже стеклянный стаканчик все еще стоял на тумбочке. Пробормотав извинение воображаемому призраку матери, я сложил коврик, отнес Султану и показал, в какой стороне Мекка. Задержавшись в коридоре за дверью, я видел, как он опустил голову, поклонился, затем простерся на коврике, и губы его беззвучно зашевелились, повторяя ритуальные строчки. Овладевшее мной ощущение покоя трудно было бы не заметить. Прошло лет двадцать, как я в последний раз молился по-мусульмански. Может быть, подумал я, пришло время опять попытаться.

Вернувшись в кухню, я увидел, что отец возится с коктейльным набором, отмеряет вермут мерным стаканчиком и выливает в шейкер.