Элегии родины, стр. 66

И оба эти дня в зал суда входил и выходил мужчина с крупным румяным лицом и свисающими до подбородка прядями серо-стальных волос. Это был Том Пауэлл. Мне он не напоминал Квакера с коробки, скорее какой-то опустившийся талисман Филадельфийского Конвента – что, в общем, совпадает с впечатлением отца насчет «дьявольского близнеца». В болезненном свете зала суда его широкое костистое лицо казалось изрытым сиреневыми пятнами. Отец мне потом объяснил, что Пауэлл весьма встревожился, узнав о показаниях Коринны Холландер. Он приехал из Мэдисона оценить, не лучше ли будет дернуть стоп-кран и договориться, даже на этом этапе – хотя цифра будет очень болезненной, – чем рисковать проигрышем еще одного дела по врачебной ошибке. Насколько я мог понять по его манере – и утвердительным, ободряющим взглядам, которыми он обменивался в ходе заседания с Ханной, – он определенно решил, что хочет продолжать борьбу.

Когда на пятничном заседании был объявлен перерыв, ни отец, ни я не воспользовались случаем вознести наши мусульманские молитвы. После ланча, когда мы выписывались из отеля у стойки портье, отец спросил, не заплачу ли я за его номер. Он на месяц запоздал со своими платежами по карте «Американ Экспресс», объяснил он, и не хочет рисковать, что плата будет отклонена. Мне в голову не пришло беспокоиться. Я просто сказал, что заплачу, и что все нормально.

Дорога обратно в Элм-Брук повела нас через Воневок и Спринг-Грин – городки с библиотеками, которые я хотел по дороге посетить. Республиканцы в Мэдисоне – когда они владели обеими палатами и резиденцией губернатора – более десяти лет постоянно атаковали интеллектуальную инфраструктуру штата: финансирование школ сокращалось, факультеты истории, философии, литературы, музыки и социологии закрывались, библиотекам год от года выделялось все меньше денег на все меньшее число книг и программ. Вот этот наносимый библиотекам вред я воспринимал как личное, и потому был решительно настроен что-нибудь по этому поводу сделать, сколь угодно скромное. Не уверен, что уместно было бы тут рассказывать, как именно я пришел к идее посещать в моих разъездах сельские библиотеки и раздавать деньги. Достаточно будет сказать, что я начал это делать через несколько месяцев после того, как Риаз сделал меня богатым. Пятьсот долларов означали, что библиотека не будет вынуждена отказываться от покупки лучших новых романов, выходящих после июля, а всего тысяча сможет еще год продержать на плаву книжный клуб. Я почти ничего не знал о населении городов, которые посещал: обычно я приезжал выступить перед студентами колледжа или поддержать небольшую постановку одной из моих пьес. Но городки Воневок и Спринг-Грин – это было дело другое. Первый из них – родина писателя Дэвида Роудса, автора лучшей, по-моему, художественной прозы о сельской Америке со времен Шервуда Андерсона. Во втором же я был уже с полдесятка раз. Спринг-Грин, как ни странно, – место, где находится один из лучших театров под открытым небом. Как ни крошечны эти городки – с населением в 816 и 1637 человек соответственно – каждый из них непропорционально много сделал для культурной жизни моего родного штата.

До Воневока было чуть больше часа – сперва по федеральному шоссе, потом по дороге местного значения, пробитой через сердце Дрифтлесс-Эреа [36] – пересеченной богатой ручьями местности, прозванной так за то, что она избежала выглаживающего дрейфа ледников в последнем ледниковом периоде. Отец захотел, чтобы вел я, а он будет следить за навигатором. Он держал в руке телефон, который вел нас вдоль узкой волнистой дороги, мимо полей сои, люцерны, кукурузы, вспаханного пара. Коровы бродили по размеченным пастбищам, где как на пейзажах ранних голландцев бежал быстрый ручей или стоял узловатый массивный ствол, сторожа акры за акрами пустого холмистого пространства. Казалось, земля нарочно так вылеплена, и утесы и гряды открывали вид на небо – большое, синее, полное живых, меняющихся облаков. В этом было величие, и даже бесконечный ряд облезлых амбаров и заброшенных домов (все, как говорила Ханна за ужином) оно наполняло каким-то естественным достоинством.

Отец мало обращал внимания на пейзажи. Его темой почти всю поездку были «Релайант» и Том Пауэлл, и когда мы свернули на крутую грунтовку, которая, по обещанию навигатора, экономила нам десять минут, – он начал рассказывать о Пауэлле историю, в которую мне сперва оказалось тяжело поверить – несмотря на то, сколько рассказов отца о неэтичном поведении врачей я слышал за многие годы: раздувание счетов, фальшивые испытания лекарств, преувеличенные диагнозы, ненужные процедуры. Но ничто не могло подготовить меня к тому, что он рассказывал мне теперь.

До «Релайанта» Пауэлл работал в «Хиро хелс» – аналогичной медицинской компании в соседнем штате. В начале девяностых «Хиро» купила кардиологическую практику, в чем-то похожую на практику отца, а руководил ею врач по имени Рекс Дюмачас. Высокий эффектный блондин, играл в бейсбол за команду колледжа Большой Десятки, потом поступил в медицинскую школу и специализировался в интервенционной кардиологии. К своей работе он подошел как профессиональный спортсмен – ведомый духом соревнования, наслаждающийся физическими трудностями, и это отразилось в его хирургических результатах. За неделю через его операционные могло проходить до восьмидесяти пациентов, которым расширяли сосуды и вставляли стенты. Неслыханные цифры, пояснил отец.

Такими передовыми темпами Дюмачас работал пару десятков лет, и к тому времени, когда он продал свою медицинскую группу корпорации «Хиро», о его мастерстве ходили легенды. Но ходили и слухи о не столь приятных моментах. Много лет подряд отец слышал, что Дюмачас слишком уж рвется ткнуть в тебя скальпелем и выставить счет. Некоторые называли его жадным. Предоставляя свое второе мнение пациентам, которые не были убеждены, что им нужны процедуры, предлагаемые доктором Дюмачасом, отец пришел к тому же выводу.

На самом деле слово «жадность» оказалось куда как мягким для этой ситуации.

Пятнадцать лет Дюмачас не только выполнял на пациентах ненужные процедуры, он эти процедуры использовал, чтобы наносить им вред. Получив доступ к коронарным артериям, он входил и своим катетером намеренно царапал какую-нибудь зону внутренней оболочки здоровой артерии. Так создавалось место, где потом вырастала бляшка и вызывала болезнь сердца, и каждая такая царапина приносила впоследствии не меньше полумиллиона долларов. Конечно, это было преступление, но на свет оно выплыло лишь после того, как практику купила компания «Хиро», и купила во многом только из-за экстраординарной прибыли от этой криминальной деятельности, о которой «Хиро» не догадывалась и которая была вскрыта, по словам отца, только из-за внезапно прерванной интрижки с операционной сестрой. Участвовавшая в этой схеме обманутая любовница Дюмачаса отомстила, воззвав к вниманию административных властей. Последовавшая за этим внутренняя проверка историй пациентов обнаружила рецидив сердечной патологии именно в одной и той же коронарной артерии, в одном и том же месте у более чем двух с половиной тысяч пациентов. Что статистически, мягко говоря, невозможно.

Тут настал выход Тома Пауэлла: пациенты Дюмачаса стали теперь клиентами «Хиро», и проблема эта стала проблемой компании «Хиро». Для компании открытого типа такая ничем не оправдываемая дискредитация была бы катастрофой: цена акций упала бы до нуля, не говоря уже о потенциальных миллиардах, которые компании пришлось бы выплатить по соглашениям, даже если бы она каким-то чудом перенесла бы первоначальный удар. Для «Хиро» было жизненно важно, чтобы наружу не просочилось ни слова о преступлениях Дюмачаса.

Пауэлл был корпоративным универсалом – юристом-налоговиком, через школу бизнеса проложившим себе путь сперва в отдел, занимавшийся тяжбами, а впоследствии в администрацию. До работы в «Хиро», где он занимался управлением рисками, Пауэлл курировал операции и логистику в компании кабельного телевидения в Теннесси, а потом помог провести одну всеамериканскую компанию доставки еды через процедуру банкротства. Чтобы справиться с кризисом Дюмачаса, Пауэлл разработал следующую стратегию: устроил неожиданный раунд сокращений: одна-две позиции на каждом уровне организации, включая врачей. Это был предупредительный выстрел, чтобы посеять страх и подготовить декорации для последующего примирения. Рексу Дюмачасу было без шума предложено щедрое выходное пособие при условии его ухода из профессии навсегда. (Меньше всего «Хиро» было нужно, чтобы он начал свои махинации где-то еще, попался и был прослежен до корпорации). Еще одно условие состояло в том, чтобы Дюмачас представил список всех работников организации, которые знали о его действиях. Эти люди не только не были уволены, ни один человек, им еще предложили хорошие бонусы по истечении контракта – но лишь после подписания железных обещаний неразглашения. Короче говоря, Дюмачас ушел в раннюю отставку в Аризоне, а те, кто знал, что он делал с пациентами, были вознаграждены за молчание. С кризисом справились, цена акций продолжала расти, Пауэлл получил повышение. Вскоре после этого его сманили в «Релайант Хелс», и за годы его правления «Релайант» вырос в того гиганта, который купил группу отца и наконец стал компанией открытого типа.