Элегии родины, стр. 65

– Папа, – сказал я, протягивая к нему руку. – Папа, надо вставать. Папа. Пап…

– Я не сплю, – простонал он. Он явно был не слишком удивлен, что я его нашел.

– А что ты тогда делаешь?

Веки поползли чуть вверх, открыв недобрый, подозрительный взгляд.

– Скажем, думаю?

Он был заметно пьян.

– Ну, так это ты вполне можешь делать в номере отеля.

– Ты. Мной. Не командуй.

– Тебе завтра надо быть в суде.

– Я сказал, ты не командуй мне! Не ты тут родитель.

Женщина, игравшая в покер, оторвалась от карт и посмотрела в нашу сторону. Я сел на ручку кресла и понизил голос.

– Послушай, пап. Я не знаю, что ты тут делаешь, но в восемь тридцать утра тебе нужно быть в суде. Давай вернемся в Ла-Кросс?

– А то что будет?

– Что будет? Ты сегодня в суде был с похмелья, это не произвело хорошего впечатления. Продолжай в том же духе, и точно проиграешь процесс.

– А мне не наплевать?

– Это ты не всерьез.

– А так и надо этому гаду Квакеру.

– Кому?

– Квакеру Ооооутсу!.. – заревел он. Злость придала ему сил, он сел.

– Пап, я не знаю, кто это.

– Хочешь знать, отчего я нервный? – спросил он внезапно.

Я понятия не имел, о чем он говорит, и так ему и сказал.

– Мать Кристины… как ее зовут?

– Коринна.

– Да, Коринна. Она же сказала, что я нервничал, когда они все ко мне явились. И она права, я правда нервничал. Этот гад Пауэлл до того, как я пошел к ним, заставил меня говорить с юристом. Тот предупредил, чтобы я ничего не говорил. Обязательства.

– Кто такой Пауэлл?

– Том Пауэлл. Большой босс, – сказал он, передразнивая кого-то. – Мы его зовем Квакер Оутс – он в точности похож на мужика с коробки. Прямо его близнец-злодей.

Я рассмеялся, он улыбнулся. И потом тихо добавил:

– Не суди меня.

– За что?

Следующую фразу он сказал уже погромче:

– Я тебе сказал: «Не. Суди. Меня». За что бы то ни было.

– Я и не сужу.

– Нет, ты судишь.

– Я всего лишь пытаюсь помочь. Я тебя люблю и потому волнуюсь, вот и все. Люблю и не сужу.

И я заметил, как что-то капнуло у него из глаз. Он смотрел на меня, очищенный, беспомощный. Смотрел с надеждой.

– Окей, – сказал он. – Добудь мне чашку кофе и потом поедем.

Я наклонился, коснулся рукой его лица, поцеловал в лоб.

– Сейчас вернусь, – сказал я.

В ту ночь я спал у него в номере. В без чего-то семь утра он встал и начал варить кофе в ванной. Окончательно меня разбудило фырканье кофемашины. Шторы были подняты, комната полна утреннего света. Отец вышел из ванной с двумя кружками в руке. Я удивился, что у него такой свежий вид.

– Кофе не очень хорош, – сказал он, протягивая мне кружку. И добавил через секунду: – Прости за вчерашнее.

– Давай просто постараемся продержаться, пап. Пока это все не кончится. – Он кивнул. Я продолжал: – Я тут подумал, не стоит ли нам позвонить Султану и спросить, не может ли он приехать и провести тут следующую неделю?

Султан был одним из старейших друзей моего отца, из одного с ним выпуска медицинской школы, как Латиф Аван, и тоже приехал в Америку в конце шестидесятых. Когда в десятом году умерла его жена, он оставил медицину и открыл ресторан в Омахе, где они жили. С отцом они разговаривали чуть ли не каждый день.

– Не нужен мне Султан, – буркнул он неприветливо.

– Мне в понедельник надо быть в Нью-Йорке. Если бы Султан мог здесь побыть до четверга, когда я вернусь, было бы кому тебя поддержать.

– Все будет нормально.

– Пап, тебе нужна поддержка. Мне бы нужна была на твоем месте. Это же самоочевидно.

Он скривился, убрал кружку от губ:

– Отчего ты всегда вот так выражаешься?

– Как именно?

– «Самоочевидно».

– Я имел в виду… понятно, что тебе нужна поддержка. Любому нужна была бы, это нормально.

– Ну вот это и сказал бы.

– Мне казалось, что я это и сказал.

– Чем проще, тем лучше. Когда-нибудь ты это усвоишь. – Он отвел взгляд, глотнул кофе. – Считаешь ли ты, что я был хорошим отцом?

– Что?

– Я спросил: «считаешь ли ты, что я был хорошим отцом?»

– Какая связь?

– Просто спрашиваю. Хочу знать.

– Ну… в общем, да.

– И это ты говоришь своим друзьям? Когда говоришь обо мне? Что я был хорошим отцом?

– Друзьям?

– Своим друзьям. Или когда обо мне пишешь.

– Я никогда о тебе не писал, пап. Пока нет.

– Ну так что? Ты говоришь хорошее?

– Ну, конечно.

– Конечно?

– В общем. В смысле, кто хоть о чем-нибудь говорит только хорошее? А что тебя тревожит?

– Никаких тревог. Я хочу знать, что ты думаешь на самом деле. Обо мне. Как об отце. – Его прямота обезоруживала. – Ну можно хотя бы сказать, что я был нормальным?

– Лучше чем нормальным. Я не хотел бы, чтобы ты хоть в чем-то был другим.

– Но…

– Иногда я думаю, что ты мог бы быть немного счастливее.

– У меня все хорошо.

– Я имею в виду, ты и мама.

– О чем ты? Мы были вполне счастливы. Ты же не все про нас знаешь.

– Я же просто говорю.

– Что? Что именно ты говоришь?

– Па, ну ты же спросил, вот я и говорю…

– Говоришь – что? Что я не был счастлив? А кто вообще счастлив?

– Отчего ты злишься?

– Я не злюсь.

– Голос сердитый.

– Нет, я не злюсь.

– Я только говорю, что ты, быть может, мог позволить себе быть счастливее. Тогда, быть может, у вас с мамой получилось бы… получать друг от друга больше радости. И это, может быть, было бы хорошо. Вот только это я и говорил.

– Мистер Мозгоправ, – бросил он саркастически, вставая с места.

Он пошел в ванную и включил душ. Потом он снова появился в дверях, что-то сказал, но я не расслышал за шумом воды.

– Пап, я тебя не слышу.

Он закрыл за своей спиной дверь и повторил:

– Не знаю, дошло ли это до тебя, но у тебя есть земля в Пакистане.

– Окей…

– Просто говорю. Чтобы ты знал. После разделения с Индией моему деду дали сто акров.

– Знаю, в Джелуме.

– Да нет, там дом семьи. И два акра, не больше, – отмахнулся он. – А я тебе про сто в Бахавалпуре. Красивые места, манговые рощи.

– Окей.

– Эту сотню поделили после его смерти между тремя сыновьями. Один из них был твоим дедом. Когда умер он, мне досталось шестнадцать акров, а моим сестрам – другие шестнадцать.

– Зачем ты мне это все рассказываешь?

– Твоя земля в Пакистане тебя не интересует?

– Это не моя земля.

– Пока нет.

– Ты меня начинаешь пугать.

– Чем?

– Земля на родине? Хороший ли ты отец? Есть что-то, чего ты мне не говоришь?

– Я говорю тебе о твоей земле в Бахавалпуре.

– Шестнадцать акров, манговые рощи. Я понял.

Он хмыкнул в ответ, еще чуть постоял возле двери, держа руку на дверной ручке.

– Есть еще что-то? – спросил я.

Он покачал головой и скрылся в ванной.

Отец весь остаток недели вел себя идеально, и его процесс, кажется, решил взять с него пример. В четверг на свидетельской трибуне побывали три специалиста. Двое поддержали медицинскую логику, лежавшую в основе его указаний Кристине и ее матери, и один пытался, но не смог эту логику опровергнуть. Я чувствовал разочарование присяжных от этого поворота событий, когда они слышали свидетельства, явно противоречащие тому предубеждению, которое у них уже сформировалось против отца. Утром в пятницу, как и предсказала Ханна, Чип Слотер объявил суду, что планирует вызвать только одного свидетеля – потому что дневная пятничная молитва в местной мечети назначена сразу после двенадцати, и Слотер не хочет, чтобы из-за него ответчик пропустил свое «мусульманское богослужение». Это заявление вызвало вихрь протестов и озабоченности, в результате чего оба советника были вызваны в камеру судьи на закрытое совещание. Но когда они вернулись, единственным следствием совещания было краткое заявление судьи о том, что религиозные взгляды ответчика к делу не относятся, – и даже эта поправка, похоже, послужила целям Слотера.