Элегии родины, стр. 60
Во вторник мой пригородный рейс из Чикаго в Ла-Кросс опоздал, и я приехал только в одиннадцать вечера. Регистрируясь, я услышал голос отца из бара отеля. Заглянув туда по дороге в свой номер, я увидел, что он навалился на стойку и смотрит, как бармен наливает ему двойной «бушмиллз». Чистый. Отец обернулся, увидел меня и просиял.
– А это мой сын! – объявил он, слез с табуретки и, шатаясь, двинулся заключить меня в объятия. От него разило виски. – Мой чудесный, прекрасный сын! – звенел он заплетающимся языком, представляя меня бармену – коренастому бородачу где-то лет под тридцать. – Знаменитый он теперь. Куда знаменитее своего отца.
– Пап…
– Отцеубийца. Так это называется? Это ты, бета. Ты меня убил.
Я сделал вид, будто все это игнорирую.
– Простите, сэр, – сказал я. – Ему сейчас очень тяжело…
Бармен покачал головой; видно было, что все это его не волнует ни в малейшей степени.
– Мне ваш па все уши прожужжал о вашем успехе. Работает теперь с голливудскими звездами, сказал. Это, должно быть, классно.
– Ну, на самом деле, я не работаю в Голливуде, хотя…
Внезапная гневная гримаса отца смотрелась клоунской.
– Нет, работаешь! – заорал он. – Работаешь ты в Голливуде! Свое телешоу пишешь. Зачем ты ему врешь?
Надо было плеснуть в него холодной водой:
– Пап, я там работал, а потом меня уволили. Ты этот момент забыл? [34]
У него лицо опало, улыбка исчезла, и на измученном лице вдруг отразилось тяжелое настроение, которое, как я понимал, и прикрывала эта беспечность.
Опустошенный, он отошел к своей табуретке.
Я подписал его счет и увел отца в холл к лифтам, провел к себе в номер, налил чашку воды и заставил его ее выпить перед тем, как идти в туалет. Когда я вышел, он смотрел «Си-Эн-Эн». Накануне было тридцатилетие того дня, когда Сенат не утвердил Борка верховным судьей, и канал все еще крутил свою передачу о наследии этого человека.
– Не хочу я слушать эту всю чушь, – сказал отец, направляя пульт, чтобы переключить канал.
– Нет, пап, оставь. Хочу это посмотреть.
– Древняя история, – сказал он.
Я сел на кровать и стал смотреть, удивляясь, что в передаче ни разу не было упомянуто то, что, как я теперь понимаю, стало истинным воздействием на Америку этого человека – Робеспьера потребительского антимонопольного движения. Отец налил себе еще стаканчик виски из мини-бара и сел обратно на кровать. Когда эпизод кончился, он отключил звук на рекламу и начал сбивчиво пересказывать мне унижения того дня: откровенная ложь в начальном заявлении истца, коллеги-врачи, даже не соизволившие позвонить, оскорбительное сообщение в голосовой почте от кого-то, кого он назвал «Квеакер Оутс». С ним обращаются просто как с уголовником, жаловался он, а единственное, чего он хотел, так это помочь той девушке. «Я бы поступил так же, будь она моей собственной дочерью», повторял он как рефрен, уже засыпая.
На следующее утро: вода, яйца всмятку с доставкой в номер, таблетки от головной боли. Я провел его по коридору к нему в номер и подождал, пока он примет душ. Он ворчал и жаловался, пока я облачал его в синюю рубашку и черный костюм. Такую одежду выбрала Ханна, его главный адвокат. Черное – для всех ее подзащитных врачей, сказал мне отец, вопреки опытом проверенному правилу судебного зала. Черное есть признак статуса и авторитета и вызывает у присяжных отчуждение, но в случае врачебных ошибок авторитет и есть именно то, что стремится подорвать команда истца, так что черное в данном случае лучший выбор. Это театральное действо, и костюм должен соответствовать роли, говорила Ханна. Отец дал мне галстук, который она с собой привезла, – с простым темно-синим узором.
– Она хороший юрист и хороший человек. Я ей сказал, что ты приезжаешь, она хочет сегодня с нами поужинать. Если ты можешь.
– Конечно, могу.
Он рассеянно кивнул. Я видел, что он чувствует себя беззащитным.
– Не слишком туго, – сказал он тихо, когда я сдвинул узел к его выпирающему кадыку. И я заметил, что у него губа начинает дрожать.
– Пап, – сказал я и попытался его обнять, но он мне не дал.
До суда было десять минут пешком. Когда мы туда дошли, отец сумел как-то справиться со своим беззащитным состоянием, хотя Ханна, увидев нас на третьем этаже возле дверей в зал суда, на это не купилась. Это была энергичная женщина с умными глазами, которые сейчас безжалостно осматривали отца. Он нас представил, она тепло пожала мне руку. Отец побрел в туалет, и когда он скрылся из виду, Ханна сбросила свою оптимистичную маску.
– Ужасно выглядит, – сказала она прямо. – Вчера вечером пил?
Я кивнул:
– Когда приехал, нашел его в баре. Около полуночи. Он, судя по всему, сидел там довольно давно.
– Да твою ж мать, – сказала она, закусив нижнюю губу.
Я почувствовал необходимость как-то за него оправдаться.
– Так стало только после маминой смерти.
– Я занимаюсь своей работой уже двадцать пять лет, и я вам так скажу: надо немедленно прекратить. Когда закончим, может начинать снова, по любой причине. Но до тех пор – ни капли. Я ему уже говорила: вот узнает страховая компания, что он так пьет – и мы проигрываем, – вот тогда точно будут последствия. И они нам не понравятся.
– Я с ним поговорю.
– Он должен взять себя в руки, – повторила она.
Когда она шла в зал суда, у нее раздувались ноздри.
В зале суда не было ничего даже отдаленно придающего благородства виду – ни сводчатого потолка, ни греческих колонн, напоминающих о зарождении демократии. Не было отделки черного дерева, не было ложи с перилами для зрителей. Ничего похожего на округ Мейкомб, ни намека на копию студии звукозаписи, которую представляет собой нью-йоркский суд, где тридцать лет вершится справедливость в час передачи «Закон и порядок». Дерево на стенах не казалось настоящим, хотя было таковым – широкие кленовые доски, отделанные болезненно-желтым лаком. Никто не сидел прямо – ни присяжные, ни истцы со своими адвокатами, ни мой отец, ни те немногие, кто, подобно мне, пришел посмотреть. Все погрузились в вогнутые сиденья стульев, чувствуя, как по спинам шелестит шепоток холодного воздуха из отдушин в потолке. Я даже подумал, не похоже ли это скорее на овощной ящик холодильника. Как ни крути, не слишком подходящее место для битвы за свою репутацию.
Отец был единственным цветным за столами обеих сторон, я был единственным цветным в публике. Были двое цветных присяжных: один черный, один азиат. В общей сложности я насчитал вокруг нас тридцать шесть белых. Присутствовали родственники Кристины. Ее мать должна была давать показания, ее овдовевший муж Ник официально числился истцом. Ник Лэнгфорд имел вид бледный и опустошенный – небритый, мрачный, с копной немытых песочно-русых волос на голове. Сегодня в суд он пришел в ярко-оранжевой охотничьей кепке и камуфляжном жилете. Край этой кепки выглядывал из нагрудного кармана, а сам жилет висел поперек подлокотника стула, вполне видный присяжным. Этому черный костюм не нужен, подумал я. Он до последнего штриха выглядел как убитый горем – уже пять лет как – вдовец. Рядом с ним сидел его адвокат – внушительный русоволосый мужчина в заметно потрепанном костюме, который с виду соответствовал, по крайней мере, по духу, внешности клиента, в клетчатом шерстяном пиджаке, местами свалявшемся, и край воротника поизносился от многолетнего трения о накрахмаленные в домашней стирке рубашки. Губы окружала кустистая бородка, и лежащие перед ним документы адвокат листал с небрежностью человека, более привычного держать кружку пива – или револьвер сорок пятого калибра, – чем папки с бумагами. Даже фамилия у него была будто под стать роли: Чип Слотер [35].
Пристав объявил о прибытии судьи Дариус. Мы встали, она совершила свой выход, мы сели. Низкорослая женщина с землистым лицом, в очках с толстыми линзами, она подозвала к себе обоих советников и обратилась к ним вполголоса. Атмосфера в суде, молчаливое ожидание, больше всего напоминала тот момент за кулисами перед любым спектаклем, когда актеров зовут разойтись по местам, а помощник режиссера делает последний обход, проверяя, что все готово к началу.