Элегии родины, стр. 26
Получается, что этот сон подытожил дилемму не только моего детства, но и моей жизни, пока я сидел и заполнял блокнот в той кофейне в Скрэнтоне, – уже давно не только не верующий, но даже не соблюдающий мусульманин, – и все же сформированный исламом, который определил мое место в социуме после одиннадцатого сентября. Однако, сформулировать это таким образом – значит указать лишь на часть правды. Я же во сне видел ее в более целостном виде, а именно: как бы ни волновался я о своем месте в Америке как мусульманин – и у меня были серьезные причины для такого волнения, как и у всех американских мусульман: тот страшный день в сентябре предрешил наше будущее в этой стране как минимум на поколение, – как бы ни считал я себя жертвой произошедшей в стране перемены отношения к нам, но я тоже принял участие в собственном остракизме: дожив до половины своей американской жизни, я сознательно продолжал быть и считать себя иным. В то утро я проснулся с отчетливым и стойким ощущением провала, пусть и косвенно сопровождавшим меня всю жизнь, и когда я открыл связь между историей дяди Шафата и финальным упоминанием во сне Кашмира (разделенная страна, воюющая сама с собой), – это ощущение провала обрело мрачный смысл. Не было ли оно следствием моего собственного нежелания найти свое место, расплатой за мою духовную непокорность в виде отвержения, в виде ощущения гонимой бездомности, ощущения краха моей попытки жить по-американски? Не думаю, что лишь жалость к себе вызвала у меня слезы, пока я сидел в туалете кофейни. Я наконец постиг всю глубину американской дилеммы – не только моей личной, но и всех, мне подобных.
Позвонили из ремонтной мастерской. Замена прокладки будет стоить девятьсот долларов. Денег у меня не было, но была карта с остатком по кредитной линии, которого как раз хватало. Уже лет пять как минимум я перебрасывал остатки, запрашивал новые кредитки, обналичивал чеки низкопроцентных ссуд, которые получал по почте, чтобы покрыть более высокопроцентные займы. У меня был календарь со сроками всех платежей, поскольку у некоторых карт, что я с собой носил, не было функции автоплатежа. А один пропущенный платеж повышал ставку до двадцати пяти процентов, которая при кредитном лимите в десять тысяч долларов равнялась двумстам долларам накапливающегося долга в месяц. Накопившийся у меня к этому моменту долг суммарно приближался к пятидесяти тысячам долларов.
В «Автосервисе Марека» я появился ближе к вечеру. На дорожке стоял высокий худой мужчина с узкими глазами и редеющими волосами – лет за пятьдесят с виду. В зубах он держал сигару и внимательно смотрел на трех молодых белых женщин в пижамах, неспешно прогуливающихся с колясками на другой стороне улицы.
– Блядские наркоманки, – буркнул он, когда я подходил. – Кишат в округе как тараканы. – Он вытащил сигару изо рта. – Чем могу быть полезен?
– Я за своим «саабом-900».
– Головная прокладка. Ага. Это насчет вас, значит, мой племянник звонил. Уже заканчивают.
– Ваш племянник?
– Патрульный, который вас на обочине нашел, помните?
– Да, конечно. Извините, не знал.
Я видел, что ему неприятно стало, что пришлось мне объяснять. И от моих извинений – тоже. А мне не понравилась его реакция.
Бросив последний сердитый взгляд на женщин на той стороне, он снова сунул сигару в угол рта.
– Меня зовут Джон, я владелец, – сказал он сквозь зубы. – Слыхал, что вы из Египта, – добавил он, ведя меня по подъездной дорожке к своему офису.
Я был в недоумении. Если уж что было ясно в моем разговоре с его племянником, так это что я не египтянин.
– Я не из Египта, я из Милуоки. Хотя мои родители из Индии.
– Правда?
– Имя египетское. Но на самом деле я там в жизни не бывал. И никто из моей родни тоже.
– Значит, вы такой же беспородный, – сказал он, подхихикнув, – как все мы.
В помещении за столом сидела женщина – с виду латиноамериканка, – и говорила по телефону. Джон показал на раскрытую папку у нее под локтем. Она подвинулась и отклонилась, давая ему возможность эту папку взять.
– Держу, – сказал он, обратив внимание, что я приметил его быстрый взгляд в ее вырез.
Он отвел меня к своему столу в маленьком офисе, где стены были почти полностью увешаны лентами со школьных конкурсов, вымпелами команд, газетными вырезками, постером Байдена с выборов восьмого года, изображениями центральной зоны первичных женских половых признаков (блестящая влажная вульва раскрыта, влагалище обнажено), и наконец – большой репродукцией с изображением Центра Мировой Торговли до его разрушения: вид с парома, входящего в порт. В самом центре все еще стоящих башен было закреплено другое изображение: портрет человека с узким лицом и щелками раскосых глаз. Над этой картинкой витало распятие, и над крестом, там, где Пилат прибил табличку «INRI» [18], на фоне желтого знамени плыли слова «Никогда не забудем».
– Да, значит, вылетела прокладка. Нам повезло – у нас тут за углом большой магазин запчастей, и у них была эта деталь для двигателя девятисотки – что не всегда бывает. Иногда бывает нужно подождать. Но, в общем, хорошая новость – перебирать двигатель не придется. Плохая новость – охладитель попал в катализатор, и его нам тоже пришлось заменить.
Он положил передо мной счет. В итоговой строке стояла цена – 2500 долларов.
У меня вдруг заколотилось сердце.
– Предварительная оценка была девятьсот долларов. Про каталитический конвертер мне никто и слова не сказал.
– Мы говорили. Не могли не сказать.
– Извините, ээ… Джон, мне сегодня утром звонили, сказали про вылетевшую прокладку и что мне все обойдется в девятьсот долларов.
– Вы помните, кто вам звонил?
– Мужчина какой-то. Имени не помню.
– Я говорил с Жасмин. Насчет того, чтобы потом дала вам знать.
– Ну, так она этого не сделала. А если бы сказала, я бы ей ответил: не надо этого ремонта. Нет у меня двух с половиной тысяч.
– Сейчас мы это выясним, – сказал он и обернулся к двери: – Жасмин! Жасмин! – крикнул он.
– Ну, короче говоря, у меня нет денег оплатить этот ваш ремонт. Так что давайте вернем на место старый конвертер и…
– Ну нет, мы так не делаем. Вы отсюда на этой малышке не уедете без нового конвертера. Это даже законом не разрешено с тем выхлопом, что она будет давать.
– Она еще пока техосмотру не подлежит, и я не думаю, что это проблема…
– Не важно. У нас так не делают, – ответил он самодовольно.
– Звали, мистер Марек?
В дверях стояла женщина из приемной, уперев одну руку в бок, другой опираясь о косяк. Она была в желтой мини-юбке и белых туфлях на каблуках.
– Жасмин, мы этому джентльмену звонили по поводу его катализатора? Помнишь, мы перед ланчем об этом говорили. Ему надо было позвонить и сообщить новую цену.
Услышав эти слова, она пискнула, рука метнулась к открытому рту, глаза вдруг раскрылись широко – мне показалось, изображая стыд.
– Ох, нет… простите меня, мистер Марек, я забыла!
– Жасмин! – жестко произнес он.
– Тут столько всякого было в обед, мистер Марек… доставка эта, и Мартин еще ходил на склад запчастей…
– Жасмин, это не оправдание.
Разговор звучал заученно – как протокол, который они оба слишком хорошо знали. Женщина обернулась ко мне.
– Вы меня простите, мистер… Я так виновата, я вам не позвонила, – продолжала она тем же виноватым тоном.
Я не ответил.
– Так что я не знаю, как нам тут быть, – сказал Джон, когда Жасмин вышла.
– Не знаю, что вам сказать, мистер Марек. Вы мне выставили лишних тысячу шестьсот долларов, которых у меня нет. И вы меня не спросили…
– Ну, да, тут вина Жасмин.
– Пусть будет Жасмин, не мое дело.
– А зачем так грубо?
– Грубо? Может быть, грубость в том, что я до сих пор не слышал ваших извинений?
Джон отложил сигару в пепельницу, выпрямился на стуле. Он отметил этот выпад и парировал его с поразительным апломбом: