Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 9

Конечно, для меня она началась давно — наверное, ещё двадцать третьего июня, когда я впервые сел в двенадцатый трамвай и понял, что до голодной зимы осталось несколько месяцев.

Но в учебниках, книгах, фильмах всегда стояла одна дата.

8 сентября.

Я встал.

На кухне мама уже возилась с примусом. Отец собирался на «Большевик», Лиза что-то жевала и одновременно пыталась заплести косу, отчего получалось одинаково плохо и то и другое.

Совершенно обычное утро.

— Ты чего такой? — спросила мама.

— Не выспался, — отозвался я.

— Врёшь. Ты когда не выспишься, злой, а сейчас сидишь как на похоронах.

Я заставил себя улыбнуться.

— Всё нормально, мам.

Ну, конечно же, нормально, вот только сегодняшний день я помнил восемьдесят с лишним лет спустя, а они ещё не знали, чем он закончится.

А ведь сегодня, вдобавок к Шлиссельбургу, ещё и Бадаевские склады. Первый большой налёт на Ленинград — и сразу же страшный пожар, уничтожение нескольких тысяч тонн продовольствия, прежде всего муки и сахара. Это, конечно, не было причиной страшного голода — но свою лепту внесло.

Я невольно зажмурился. «Ровно до первого рокового попадания одной-единственной авиабомбы».

Господи, и зачем я тогда сказал именно так?.. Хотя какая разница — Поляков меня услышал, склады должны были разгружать, насколько могли. Не развезли по сотне мелких — этого он и не обещал, — но хотя бы старались не держать там всё, что поступало в город.

Сколько успели вывезти? — этого я не знал. Что ж, сегодня узнаю — волей-неволей.

В институте с утра царил разгром — в хорошем смысле слова, если такое вообще бывает.

Установки наши стремительно расползались, занимая всё новые и новые помещения института; сперва задействованы были предназначенные под гидролиз помещения, потом — вспомогательные площади, потом — эвакуированные лаборатории и мастерские.

Институт стремительно превращался — да, собственно, уже и превратился — в завод и завод этот очень торопился вырасти, разрастаясь во все стороны.

— Александр Сергеевич!

Из окна высунулся Макар Егорович Ступин.

— Сюда давайте, скорее! У нас опять давление падает!

— Где?

— Где-где! На третьей!

Я побежал; до налёта оставалось, наверное, часов десять и надо было каким-то образом прожить их нормально.

И дальше, несмотря на беготню и суету, стравливание давления из аварийного автоклава, диагностику и прочее, про то, что сегодня именно роковое «восьмое сентября» я почти забыл — не до конца, конечно, поймав себя на том, что без конца смотрю на часы.

Без двадцати двенадцать, четверть первого, без десяти час.

Хорошо ещё, что производство не позволяло слишком долго размышлять о высоких материях.

Пока разбирались с автоклавом на третьей установке, пришло известие, что не пришёл груз извести. Потом позвонили с Микояна — у них снова лезла пена.

Потом Ларин прислал предварительный перечень древесных отходов по четырём районам, причём половина предприятий сообщала количество в кубометрах, другая — в тоннах, а одна столярная мастерская просто написала — «Имеется многа», с «а» на конце.

— Отличная единица измерения, — сказал Шарков. — Надо внести в справочники. Вот только «одно „много“» или «одна „многа“»?

Мы с ним посмеялись; а потом я снова посмотрел на часы — два двадцать.

— Собираетесь куда-то? — заметил эти мои взгляды Василий Иванович.

— Нет…

— А чего ж тогда каждые десять минут часы проверяете?

Вот ведь наблюдательный человек.

— Звонка жду, от товарища Полякова…

Это даже не было враньём, от Полякова я действительно ждал вестей — и о дрожжевом заводе, и о Герасимове.

Первая тревога застала нас после обеда, над городом привычно завыла сирена; в коридоре кто-то недовольно бросил — «опять!».

И неудивительно, за последние недели тревог было столько, что к ним привыкли — неприятно, мешает работать, но ничего особенного.

Побежали на крышу дежурные, кто-то спустился в бомбоубежище, но большинство осталось на местах.

Макар Егорович остался возле третьей установки — мы только-только начали повышать давление в исправленном (как нам хотелось верить) автоклаве.

— А вы что же? — спросил я.

Ступин только фыркнул.

— Кому бомба суждена, она его и так найдёт, прячься иль не прячься. Да и установка наша — как же, не проверить, как она давление держать будет?

— При тревоге положено—

— Положено, положено. Вот отбомбятся — тогда и пойдём.

— Куда пойдём? — но Макар Егорович только рукой махнул и отвернулся — смотреть на манометр.

Я тоже остался — у меня росли колонии после этилметансульфоната, и я надеялся, что всё-таки отыщу среди них если не «суперпродуцент», то, по крайней мере, нечто, что будет расти пободрее на наших гидролизатах.

Тревога кончилась — ничем, где-то далеко несколько раз хлопнули зенитки, а потом объявили отбой. Я взглянул на часы — нет, не сейчас, ещё не сейчас…

Я помнил — без пяти семь.

После шести институт начал понемногу пустеть.

Не весь, конечно. Установки работали круглые сутки, оставалась смена, оставались дежурные.

Я никуда не собирался.

Лена появилась в дверях лаборатории.

— Саш, ты сегодня домой вообще пойдёшь?

— Пойду, — Лена казалась какой-то притихшей, не было видно обычного её огня.

— Когда? — спросила она.

— Позже, колонии надо рассеять… — я чуть было не добавил «на селективной среде».

— Ты с утра какой-то странный… — проговорила она неуверенно.

— Я всегда странный. Петельников подтвердит.

Обычно она подхватила бы, ответила шуткой, сейчас словно не услышала.

— Ладно. Я тоже пока останусь, — И отвернулась к столу.

Без четверти семь я уже не мог работать — передо мной лежал лист со сводкой по установкам, а я который уже раз читал одну и ту же строчу — «Микояна — установка № 3, выход…» — и не понимал написанного.

Шесть сорок семь, шесть сорок восемь, шесть сорок девять…

— Александр Сергеевич, — сказал Шарков от дверей, он, оказывается, уже какое-то время стоял на пороге, откровенно за мной наблюдая. — Если вы конца света ждёте, то предупреждайте заранее. Я хотя бы чай допью.

Я поднял голову, уставился на него непонимающе. Лена тоже оторвалась от своих чашек Петри, взглянула — но не на Василия Ивановича, на меня, и во взгляде её была тревога.

И именно в этот момент где-то далеко завыла сирена.

Я застыл.

— Ну вот, дождались вашего звонка, — спокойно проговорил Шарков.

В коридоре хлопнула дверь, кто-то крикнул:

— Воздушная тревога!

Я посмотрел на часы — стрелка только что показала без пяти семь.

Сердце ударило один раз, тяжело, словно кто-то толкнул меня в грудь кулаком.

Началось.

Первые секунды всё шло как обычно — побежали дежурные, кто-то торопился выключить оборудование, в коридоре застучали каблуки.

И почти сразу — намного громча и чаще, чем во все предыдущие тревоги, — ударили зенитки, не один выстрел, не несколько далёких хлопков, сразу очень много и над городом прокатился тяжёлый, частый грохот. Задребезжали стёкла, оборвались разговоры.

— Однако, — Шарков повернул голову к окну, поднял бровь, сказал спокойно.

Снаружи донёсся нарастающий гул — самолёты; я впервые слышал их настолько отчётливо.

— Идут! — крикнул кто-то из коридора.

Я невольно шагнул к окну.

— Александр Сергеевич, отойдите, — резко сказал Шарков, однако я не послушался.

Над крышами пока ничего не было видно — только чистое, ещё светлое сентябрьское небо, белёсые облака и маленькие быстро возникающие клочья зенитных разрывов.

А потом далеко на юге что-то вспыхнуло, потом ещё раз и ещё.

Пальцы мои невольно стиснули подоконник.

Бадаевские склады…

Через несколько минут над южной стороной начал подниматься дым, плотный и чёрный.