Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 45

— На крайний случай мог сдаться, — возразил Цируль. — Гражданский человек. А там… заговорить по-немецки, каким-нибудь фольксдойче прикинуться, сказать, чтобы в штаб отвели, а там, глядишь, какой-нибудь пароль назвал бы — и готово дело. Немцы его отпускают, Шереметьев выходит к нашим, в грязи, в крови, может, даже с фингалом — могли аккуратно поставить, для достоверности, или даже в руку ранить. Колонны нет, свидетелей нет — кто проверит?..

Кубаткин покачал головой.

— Красиво.

— Вполне рабочий вариант, Пётр Николаевич.

— В книжке — рабочий. А на войне первый же ефрейтор ему пулю всадит, прежде чем ваш Шереметьев успеет объяснить, какой он ценный фольксдойче. Или в плен погонят вместе со всеми, или расстреляют сразу, или под бомбёжку попадёт. Пароль заветный ещё ведь надо тому сказать, кто этот пароль знает.

— Для особо ценного агента должны были предусмотреть аварийный выход.

— Должны были, — согласился Кубаткин. — Но аварийный выход — не волшебная палочка. До него ещё добраться надо. И потом, Валентин Иванович, вы сами себе противоречите. Только что доказывали — под немецким огнём он мог погибнуть, значит, не немец. Теперь говорите — мог сдаться немцам и выйти обратно; так ведь и тут запросто погибнуть мог!.. Так, может, он и решил, что надёжнее самому отогнать отделение, чем испытывать судьбу с каким-то неизвестным ефрейтором?

— Мог решить. Но тогда опять выходит, что он настолько уверен в себе, что предпочёл бой плену.

— А это как раз с вашим донесением сходится превосходно — воевал, стрелять умеет, обстановку понимает, немецкое оружие знает. Может, и привык рассчитывать прежде всего на себя.

— То есть Большое Кузьмино немецкую версию, по-вашему, не ослабляет?

Кубаткин задумался.

— И так повернуть можно, Валентин Иванович, и этак. Слабые места всюду есть, согласен…

— Настоящий агент, — вдруг сказал Цируль, — вообще ни в какой Пушкин ехать не должен был бы. Вот не должен был, и всё. Сепараторы сепараторами, но у него и так дела отлично шли. А оборудование могли и другие вывезти. Шарков тот же не поехал ведь никуда.

Кубаткин нахмурился.

— Шарков ему и поручил?

— Нет. Шереметьев сам добивался поездки. Петельников докладывал — требовал машины, пропуска, людей. Его отговаривали.

— Значит, сепараторы действительно были нужны.

— Конечно нужны. Только агенту глубокого внедрения важнее другое — дожить до выполнения задания. Вот представьте сами, Пётр Николаевич. Агент внедрён удачно. Вошёл в доверие к Шаркову, в обкоме, в Смольном уже выступает, к руководству города доступ получил. Производство, которым будто бы прикрывается, идёт, раскручивается. И вдруг он сам требует отправить его туда, где фронт буквально на глазах движется. Зачем?

— Чтобы укрепить легенду.

— До какой степени? Погибнуть ради неё?

— Не собирался он погибать.

— Никто не собирается. Но в Пушкине уже немцы рядом. Артиллерия работает. Дороги режут. А он едет — не потому что приказали, не потому что отказаться нельзя. Сам. И заодно ещё старого профессора вывез, с коллекцией, которая опять-таки нужна нам, а не немцам.

— Тоже прикрытие.

— Всё прикрытие, Пётр Николаевич. Дрожжи — прикрытие. Сепараторы — прикрытие. Профессор — прикрытие. Под немецкие пули полез — прикрытие. Петельникова от смерти спас — тоже прикрытие.

Кубаткин посмотрел на него исподлобья.

— Хотите сказать, слишком много прикрытия?

— Хочу сказать, что в какой-то момент прикрытие начинает выглядеть ровно как настоящая деятельность.

— У хорошего внедрения так и должно быть, — проворчал Кубаткин.

— Должно. Но тогда опять спрашиваем — где сама операция? Не легенда, не прикрытие — задача. Что он делает против нас?

— Пока ничего.

— Вот именно. А в нашу пользу — уже очень много. Если бы ему приказали ехать — я бы ничего не сказал. Агент обязан поддерживать легенду. Но он сам эту поездку продавил. Сам увеличил риск. Сам выбрал ситуацию, в которой мог погибнуть вообще без всякой пользы для предполагаемой операции.

Кубаткин раздражённо побарабанил пальцами по столу.

— Хорошо. Допустим, немецкая версия становится хуже. Но автомат никуда не делся.

— Не делся, Пётр Николаевич, и очевидный боевой опыт тоже.

— Следовательно, человек всё равно не тот, за кого себя выдаёт.

— Вот с этим, Пётр Николаевич, я как раз спорить не стану.

Кубаткин несколько мгновений смотрел на него, затем вдруг откинулся в кресле.

— Знаешь, Валентин Иваныч, что немцы Пушкин, считай, уже почти заняли?

— Знаю.

— А знаешь, сколько за последние трое суток нам агентурных сообщений пришло? Сколько людей через фронт перебрасывать надо? Сколько немецкой агентуры ловить здесь?

Цируль молчал.

— Вот и я о том же. Надоел мне этот ваш и Петельникова цирк с конями хуже горькой редьки.

Кубаткин подтянул к себе папку, захлопнул её и отодвинул в сторону.

— Месяц уже вокруг мальчишки ходим. Немец — не немец, Шереметьев — не Шереметьев, близнец — не близнец. Учёные ваши пишут, что он чуть ли не готовый кандидат наук, воевать умеет, немецкий автомат знает. При этом дрожжи вам делает, оборудование таскает из-под немцев и нашему же сотруднику жизнь спасает. Всё?

— В основном всё, товарищ начальник Управления.

— Тогда хватит, — Кубаткин легка прихлопнул ладонью по столу.

Цируль чуть приподнял брови.

— Что предлагаете, Пётр Николаевич?

— Убрать его отсюда.

— Убрать? То есть арестовать?

— Я сказал — убрать, а не посадить, — Кубаткин сжал кулак, придавил им папку с «делом» Шереметьева. — Ваш профессор что пишет? Исключительно ценный специалист? Беречь? Университет? Аспирантура?

— Именно это и пишет.

— Вот и будем беречь. Как зеницу ока. Эвакуируем на Большую землю как особо ценного специалиста.

— Погодите, Пётр Николаевич. А производство-то как тогда? Шереметьев сейчас фактически один из тех немногих, кто им двигает.

— Товарищ Шарков, доктор наук, если не ошибаюсь, у нас имеется?

— Имеется.

— Товарищ Шорников?

— Тоже.

— Вот и прекрасно. Оба взрослые люди, специалисты, как-нибудь без девятнадцатилетнего лаборанта управятся. Тем более производство уже работает, завтра не встанет.

— Не встанет, товарищ Кубаткин.

— Тогда вопрос решён.

Цируль всё ещё не торопился соглашаться.

— Куда же его направлять?

— А это уже не наша забота. Свяжитесь с Москвой. Изложите всё, что касается квалификации — только без этих ваших акушерок, близнецов и прочей чертовщины. Особо ценный специалист по гидролизной промышленности и микробиологии, фактический уровень значительно выше формального образования. Пусть Центр решает.

— В Четвёртый спецотдел? [1]

Кубаткин поморщился.

— Да куда его в Четвёртый? Там всё больше техника — самолёты, моторы, артиллерия, конструкторы. Что он им там, дрожжи в авиамоторе выращивать станет?..

Цируль невольно улыбнулся.

— Так куда же в таком случае?

— Я же сказал — Москва решит. В научное учреждение закрытого типа. Найдут ему там место по специальности.

Кубаткин помолчал и добавил уже жёстче:

— Желательно такое место, где человек будет работать под должным надзором. Если он действительно настолько ценен — пускай пользу Родине приносит. А если всё-таки не тот, за кого себя выдаёт, но окончательно доказать мы это не можем — тем более хорошо. Никуда больше не внедрится.

— А если откажется эвакуироваться?

Кубаткин посмотрел на Цируля с искренним недоумением.

— Валентин Иванович, вы меня удивляете. Ему не на курорт предлагают поехать. Государство определяет, где особо ценному специалисту надлежит работать.

— То есть поставить перед фактом?

— Именно.

Начальник Управления снова придвинул к себе следующую папку — всем видом показывая, что дело Шереметьева для него уже закончено.