Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 2

— Если говорить совсем коротко — да.

— О чём я и говорил. Очень удобная позиция, ничего не скажешь, — вот теперь в его голосе появилась настоящая злость. — Знаете, сколько у меня сейчас таких вопросов, гражданин Шереметьев? Одному заводу нужна сталь, другому станки, третьему люди. Железной дороге нужны рельсы и стрелочные переводы. Фронту нужны боеприпасы и танки, которые мы выпускаем. И у всех, абсолютно у всех имеется совершенно неопровержимые доказательства, что без чего-то отсутствующего, поставленную задачу выполнить невозможно!..

Он хлопнул ладонью по столу; я молчал, но и взгляда не отводил.

— И что вы предлагаете? — продолжал Жданов. — По каждому вопросу обращаться в Москву? Просить товарища Сталина снижать нам планы, передавать заводы, металл, оборудование из одного Наркомата в другой? Он, по-вашему, для этого сейчас сидит — хозяйственные заявки Ленинграда разбирать?

Да, я понимал — не то чтобы Сталин не мог дать нам завод. Как раз наоборот — мог одним распоряжением. Наркомпищепром получил бы указание, и вся история закончилась бы в несколько часов. Я прекрасно знал, что именно так сейчас решались вопросы куда крупнее нашего — вплоть до металла для танков КВ, которые выпускались на Кировском.

Но каждое такое распоряжение означало прежде всего другое — сами не справились, а объяснять товарищу Сталину в эти дни, почему Ленинград опять с чем-то не справился, Жданову хотелось меньше всего на свете.

Ведь он, Андрей Александрович Жданов, прекрасно знал, что случилось с генералом армии Павловым, командующим Западным фронтом, с начштаба того же фронта Климовских, начальником связи Григорьевым, с командующим 4-й армией Коробковым.

Не прошло ещё и полутора месяцев, как их всех расстреляли — за разгром фашистами порученных их командованию войск. Да, я-то знал, что будет дальше, что Жданов переживёт эту осень, переживёт зиму, переживёт блокаду.

Но сам Жданов, естественно, не знал.

Он не мог знать, что сделает Сталин завтра, если фронт ещё раз отступит. Не мог знать, кого снимут, кого назначат виновным и кому придётся отвечать за Ленинград, если немцы войдут в город.

А Москва именно сегодня требовала от него не оправданий, а чёткого ответа, почему уже имеющимися средствами Ленинградский фронт так и не остановил врага.

А я только что предложил ему позвонить товарищу Сталину и попросить ещё один завод.

— Андрей Александрович, — сказал я, — я не прошу у Москвы сделать за нас нашу работу. Сорок тонн мы получили сами, с нуля. Как я уже сказал, даже без завода мы получим больше.

— Вот и получайте! — резко бросил Жданов.

— Получим. Но двухсот не будет.

— Опять двадцать пять! — он впервые повысил голос. — Вы хотите, чтобы я доложил в Москву что? Что обком поставил задачу, товарищи два месяца поработали, выполнили план на двадцать процентов и теперь просят либо дать им ещё один завод, либо пересмотреть цифру?

— Я хочу, чтобы вы доложили правду.

За столом стало совсем тихо.

— Осторожнее, гражданин Шереметьев, — медленно проговорил Жданов.

— Простите. Но правда в том, что шестьдесят установок дают сорок тонн. Мы можем сделать сто двадцать установок. Может быть, сто пятьдесят. Но триста мы из свободного оборудования в Ленинграде не соберём, а если у нас мобилизуют персонал, то и нынешний уровень не вытянем. Вот это я и обязан вам сказать.

Жданов смотрел на меня тяжело.

— А я вам обязан сказать другое. Задание в двести тонн никто пока не отменял. И в Москву с просьбой снизить эту цифру я не пойду.

Москва не имела к этой цифре никакого отношения, она про неё, скорее всего, вообще не знала, но спорить со Ждановым сейчас не имело смысла.

— И клянчить завод у товарища Сталина я не буду тоже. В Наркомате тоже не дураки сидят, к тому же… — он вдруг прищёлкнул пальцами, — Пётр Сергеевич, по-моему, там составлялось некое отношение…

— Именно, Андрей Александрович. Наркомат считал расконсервацию завода необоснованной — в отсутствие сырья, части наиболее важного оборудования и квалифицированных кадров. Это всё-таки не лопатой махать, товарищ Жданов. А кадры были в основном эвакуированы на Урал, рабочие же… — он зашелестел бумагами, — по большей части мобилизованы или ушли добровольцами.

— Добровольцами, вот именно, — с прежним раздражением бросил Жданов. — А вы, гражданин Шереметьев, в тылу отираетесь.

Кровь бросилась мне в лицо, но всё-таки я заставил себя ответить вежливо, с должным почтением:

— По распоряжению руководства института, Андрей Александрович. Меня оставили для работы с пищевыми дрожжами.

Жданов несколько секунд смотрел на меня, плотно сжав губы; лицо у него осталось столь же жёстким, но продолжать он всё-таки не стал, перевёл взгляд на Попкова.

— Так, Пётр Сергеевич, значит, квалифицированных кадров на заводе почти не осталось?

— Практически не осталось, Андрей Александрович.

— Оборудование частично вывезено, сырья нет, рабочих и специалистов нет. И с этим вы предлагаете мне идти в Москву, требуя расконсервации?

— Нет, Андрей Александрович, — за меня ответил Шарков. — Прежде всего нам надо понять, что там осталось. Как уже доложил сегодня Александр Сергеевич, нас туда не пропустили.

— И правильно сделали, — проворчал Жданов. — Дай вам с Шереметьевым волю, Василий Иванович, вы бы уже весь завод по своим установкам растащили.

— Не растащили бы, Андрей Александрович, — невозмутимо ответил Шарков. — Но кое-что, возможно, действительно пригодилось бы.

Жданов покосился на него, покачал головой.

— Осмотреть завод — это не расконсервировать его, — сказал он наконец. — Пётр Сергеевич, можем организовать комиссию?

— Можем. От исполкома, с представителем Наркомпищепрома.

— Организуйте. Посмотрите, что там действительно осталось, а не что числится по ведомостям.

Он повернулся к Шаркову.

— Василий Иванович, подготовьте подробный акт. Что вывезено, что осталось, в каком состоянии корпуса, котельная и всё прочее. Что можно пустить сразу, что надо ремонтировать, что придётся делать заново — потому что, быть может, у нас и впрямь не будет иного пути, как строить три сотни ваших линий.

Я понимал Жданова. Просить у Сталина завод «вот прямо сейчас» он никак не мог. Пока мы всё осмотрим, проверим, составим этот самый «подробный акт» — пройдёт время.

— И никаких расчётов из предположения, что вам дадут всё, что попросите. Считать будете из того, что имеется в Ленинграде.

— Понятно, Андрей Александрович, — кивнул Шарков.

— Вот когда будет что положить на стол, тогда и поговорим, стоит ли вообще поднимать этот вопрос перед Москвой. А пока задача прежняя. Максимально увеличить выпуск на действующих площадках. Составьте список, чего не хватает и что можно будет произвести на предприятиях города.

— Есть, — дружно сказали мы с Василием Ивановичем.

— И ещё. Пётр Сергеевич! Людей у них опять забирают?

Попков искоса посмотрел на меня.

— Сегодня вопрос временно урегулировали. Но идёт формирование рабочих истребительных батальонов, районные органы ведут…

— Специалистов, без которых встаёт дрожжевое производство, — перебил его Жданов, — без согласования не снимать. И не только у них, по хлебозаводам, мельницам, крупе — то же самое.

Он повернулся к одному из сидевших дальше людей в военной форме.

— Подготовьте порядок. Сегодня же.

— Слушаюсь, товарищ Жданов.

Вот так Наташина папка за один день превратилась почти в городское правило; я подумал, что завтра надо будет сказать ей спасибо ещё раз.

Правда, не в Ленкином присутствии. Ибо последствия, чувствовал я, могли оказаться непредсказуемыми.

[1] Подлинный исторический факт. Директива Ставки от 1 сентября 1941 года за №001513 «О недостатках в военных действиях Ленинградского фронта»: «Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта [так в документе — Н. П.]. Ленинградский фронт занят только одним — как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончать с героями отступления? Ставка последний раз разрешает вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать [так в документе — Н. П.] дело обороны Ленинграда».