Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 11

Теперь бочки стояли полные, ящики с песком — у стены, фонари тоже на месте.

Хоть что-то мы действительно успели.

Наверху ударили зенитки.

Какое-то время ничего не происходило, только грохотало где-то там, вдали.

Потом донёсся самолётный гул, проникший даже сюда, в бомбоубежище.

Медленный, низкий или это мне показалось, что низкий; нарастающий, он приближался.

Люди умолкли; гул вроде как стал проходить куда-то в сторону, и тут первый раз ударило.

Тяжело, раскатисто, не хлопки зенитки — совсем другой звук, куда мощнее и глубже, а несколько секунд спустя ещё один.

Пол и стены ощутимо вздрогнули, лампочки под потолком закачались.

Лиза прижалась к отцу, он положил ей руку на плечо.

— Далеко, не бойся, — сказала он.

Никто не подхватил, а наверху снова загрохотали зенитки.

Через вентиляционное окошко иногда проскальзывал свет — прожектор или вспышка, разобрать невозможно.

Следующий взрыв оказался куда ближе, стены содрогнулись так, что с потолка посыпалась извёстка; кто-то вскрикнул, в клетке заметалась бедная канарейка.

— Спокойно! — громко выдал Иван Степанович. — Спокойно, товарищи!

Лиза молчала, на висках у неё блестели бисеринки пота, хотя в подвале было отнюдь не жарко.

— Ты как? — Я взглянул ей в глаза. Страшно, но держится.

— Нормально, — бодро выдала она. И чуть погодя всё же добавила, — Только громко.

Да, громко. Сейчас это ещё внове, сегодня — первый большой налёт, потом слово «первый» потеряет всякий смысл.

Люди научатся различать по звуку зенитки, фугаски и артиллерийские снаряды, научатся спать под канонаду, научатся даже не вставать с постели, если разрывы далеко.

После полуночи грохот стал реже, самолётный гул исчезал, потом возникал снова; наконец наверху послышались шаги, голоса, а ещё через некоторое время объявили отбой.

Мы вышли во двор — ночь была тёмная, только на юге всё ещё стояло красноватое зарево, пахло гарью.

— А завтра опять бомбить будут? —вдруг спросила Лиза.

Мы с отцом промолчали, ответа здесь не требовалось. Лишь мама сказала:

— Может быть. Поэтому сейчас домой и спать.

Восьмое сентября закончилось.

Утром надо было снова идти на работу.

Вот так, с пожара и бомбёжки, началась блокада. То, чего я ждал два с лишним месяца, к чему старался подготовиться, как мог — началось.

Пришла пора нашим дрожжам, автоклавам и чанам показать всё, на что они способны.

9 сентября

Утром девятого сентября отец принёс газету.

Свежий номер «Ленинградской правды» ещё пах типографской краской. Бумага была серая, грубая; на первой полосе — сводки, сообщения, обычный набор военного дня. И прямо там же, внизу слева —

«Налёт немецких самолётов на Ленинград».

Заметка была короткая.

Сообщалось, что восьмого сентября в девятнадцать часов вражеская авиация совершила налёт на город; к Ленинграду прорвалось небольшое количество самолётов, которые сбросили в отдельных районах зажигательные бомбы, в городе возникло пожаров жилых зданий и складов. Дальше шло про второй налёт, уже ночной, были сброшены фугасные бомбы. Ни один военный объект, говорилось в заметке, не пострадал, «в городе имеется небольшое количество убитых и раненых. Возникшие в результате бомбёжки пожары были быстро ликвидированы энергичными действиями пожарных команд и местного населения. А в конце — что 'нашей авиацией и зенитной артиллерией, по предварительным данным, сбито 5 немецких самолётов»

Я дочитал до конца и несколько секунд смотрел на газетный столбец.

— Ну что там? — спросил отец, застёгивая рубаху.

— Да так, — сказал я. — «Возникло несколько пожаров», пишут.

Отец хмыкнул.

— Несколько — это они про то зарево на полнеба?

— Наверное.

Он взял у меня газету, пробежал заметку глазами.

— А что им ещё писать? — сказал он без особого возмущения. — Не печатать же на первой полосе, что всё разбомбили, и всем теперь только ложиться да помирать. Мы знаем, они знают, а панику зря раздувать нечего.

Это тоже была правда.

Мама ставила на стол чайник.

— И то верно, незачем людей пугать, — сказала она. — И так все напуганы.

— А про Бадаевские есть? — Лиза уже успела заглянуть мне через плечо.

— Нет.

— А про наш двор?

— Лиза, — сказала мама, — если б про каждый двор в газете писали, никакой бумаги бы не хватило.

Сестрёнка фыркнула, но не обиделась.

Я глянул на другую заметку и вдруг замер. В сводках писали о…

«Командир 1-й роты т. Шереметьев», «старшина Шорников»…

Я перечитал несколько раз.

Таких совпадений не бывает, просто не может быть.

— Что такое? — спросила мама.

— Ничего… — медленно сказал я. — Просто любопытно; однофамильца увидел.

— А-а…

И, верно, «а-а». Однофамильца встретить — штука редкая, но не невозможная. А тут нас с Шорниковым двое, да ещё и рядом!..

Совпадение, конечно, самое обыкновенное совпадение. Но по спине у меня пробежал холодок. Словно само мироздание, отправив меня сюда, о чём-то мне напоминало.

Вот только о чём?..

Что моё время здесь на исходе?..

Клим Петельников ту же самую заметку тоже прочитал ещё до завтрака —привык начинать день с того, что полагалось знать всем, а потом уже переходить к тому, чего знать всем не полагалось.

И газетное «в городе возникло несколько пожаров жилых зданий и складов» сводка Управления описывала несколько иначе.

Бадаевские, да. Серьёзно, очен серьёзно. Настолько серьёзно, что невольно возникает вопрос — а все ли противопожарные меры там были приняты?..

Впрочем, этим в любом смысле заниматься не ему.

Он дочитал, отложил бумагу и потянулся было к следующей папке, когда открылась дверь.

— Петельников, начальство требует явиться.

— Сейчас?

— Нет, Клим Андреевич. К ноябрю. — дежурный, тоже старший лейтенант, с утра явно был не в настроении.

Впрочем, после такой ночи хорошее настроение в Управлении едва ли вообще у кого-то будет.

Клим взял папку, одёрнул гимнастёрку и пошёл являться.

Начальник встретил его без предисловий.

— Садитесь и читайте, — он протянул Петельникову два машинописных листа.

«В связи с расширением производства пищевых дрожжей в г. Ленинграде усилить контрразведывательное ограждение предприятий и установок, занятых производством и подготовкой сырья. Обеспечить оперативное обслуживание важнейших объектов…»

Дальше шёл перечень.

Сперва, само собой, его родной Всесоюзный научно-исследовательский институт гидролизной и сульфитно-спиртовой промышленности.

Дальше следовали Лесотехническая академия, фабрика имени Микояна, гидролизный, пивоваренные заводы, ещё несколько предприятий, а дальше…

Дальше адреса шли один за другим, и громадное их большинство Клим видел впервые.

Некоторые пункты выглядели совершенно несерьёзно — артель, ещё одна, какая-то фабричная кухня, пекарня… небольшой цех при предприятии, название которого с пищевой промышленностью вообще никак не вязалось — и так далее.

— Они что, действительно во всех этих местах что-то производят, Петельников?

— Производят, — сказал Клим. — Или собираются. В институте, во всяком случае, производство на полном ходу.

— Очень хорошо, — сказал начальник. — Вот на полном ходу оно и должно оставаться. Вы же понимаете, Клим Андреевич, что вчера произошло?

— Так точно, — угрюмо кивнул Петельников.

— Продовольствие теперь вопрос особой важности, а у нас по всему городу внезапно появилось несколько десятков мест, где делают пищевой продукт. Причём чёрт знает из чего!.. Причём из кислоты, древесины, на аппаратах под давлением, с компрессорами, паром и черт знает с чем ещё.