Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 36

Магия газлайтинга запрещена в империи, и наказание за неё одно — смерть. Но сектанты не брезговали ею. Сами собой вспомнились короба на товарной станции: опоённые люди в стенках, и я тогда решил, что это от менталистов на переходах. Выходит, не только от них. Опоённого портал не разбудит, а поводок на переходе встряхивает. Ушинского опаивать было нельзя: опоённый древних не прочтёт, а сектантам только это и нужно. Вот ему и достались три секунды свободы.

Учитель это заметил и годами копил по три секунды с каждого перехода.

Я прикинул: за три секунды толком ничего не разглядишь. А одну примету надо увидеть раз, другой, третий, чтобы не спутать, а потом ещё донести её в голове до шкафа сквозь недели чужой воли. Двадцать две строки. Это сотня переходов, а то и две. Возили его не каждую неделю.

Годы.

Я перевернул лист строками вниз, положил на него ладонь и какое-то время так и сидел.

Первая дорога вела на болото. Из «Серова» в жару, из жары в тропики, оттуда в степь, а в конце болото и храм. Эту дорогу я прошёл сам, когда гнался за караваном с учителем, и все её переходы помнил без всякого реза. В храм на болоте его возили работать, и не один раз.

Вторая дорога шла через центр. Из «Серова» в «Павловск», оттуда в «Точку», из «Точки» в «Екатеринино». Дальше я не бывал. Из «Екатеринино» один выход ведёт в «Яковлевку», в огненный сектор, но жары Ушинский не описывал. На следующем переходе он писал про свежесть, ветер и облака, значит, сектор воздушный. По рельсам его везли ещё немного, потом пересаживали на дирижабль, и остальные переходы он видел уже с борта. За свои три-четыре секунды Ушинский успевал заметить по одной примете: острый пик под бортом, белое солёное озеро, лес, наклонённый в одну сторону. Если я не сбился в счёте, дирижабль сел где-то в пятом кольце.

Последние строки говорили про место.

«Это храм, и время в нём идёт как здесь. Там вторая камера, где меня держат/хранят. В ней я прожил дольше, чем где-либо».

Одно слово Пётр так и не выбрал и оставил оба, через косую черту. И оба перевода этого слова верны. В темпоральном кармане, где снаружи проходят годы, а внутри недели, человека можно хранить сколько угодно долго, как продукты на леднике.

С этой базы его возили и дальше, на дирижабле, к другим храмам в воздушном секторе, за один-два перехода. Какие там миры, Ушинский сказать не мог. С борта видно одни облака: сверху, снизу и по бокам, а в облаках парят острова, к ним и причаливают дирижабли. Как тут сориентируешься?

Зато до самой базы приметы шли одна за другой. В воздушном секторе я не бывал, но окажись я там с этими строками, каждый переход до базы узнал бы по примете и дошёл бы до того храма. Как называется тот мир, я не знал, но маршрут понял, а раньше и этого не ведал.

Большой лист инквизиторская память держит меньше часа, и всё это время тлеет источник. Поэтому запоминал я его так же, как отцовскую карту: снял, отпустил, снял снова. Раз на тридцатый строки легли в голову насовсем и подпитки от источника больше не просили. Тогда я поджёг лист от бензиновой зажигалки, подаренной Петром, так же, как и отцовскую карту.

И что теперь? Ехать туда, спасать учителя?

Нет, так нельзя. Возле храма, где у секты база, простых бойцов не поставят, там будут сильные маги, которым я не ровня: красный балахон в «Братске» наглядно мне это продемонстрировал, а таких, как он, в секте явно много. Княжна так и сказала: уровень у меня не тот. Дойти я, может, и дошёл бы. Вытащить Ушинского оттуда — нет.

Я достал из пакета листы со списками. Год, поток, под ними по три фамилии. Нашёл Берёзова, потом Решетникова в одной тройке с Гуровым, потом Соколова, на много лет раньше. Хочешь понять, как бьют, — иди к тому, кто ставил удар.

Значит, сначала к тому, у кого они все учились. К Никодимову.

А Саньку княжна велела увезти подальше, вот и везу. Он учёный, ему храмы интереснее любого курорта. А к храмам нас судьба всё равно выведет, в этом я не сомневался.

В дверь постучали. На пороге стоял немолодой мужик в железнодорожной форме, с полотенцем через плечо и связкой ключей на поясе.

— Ужинать будете? Сегодня, правда, одни пельмени. Накладочка вышла, с вокзала довезти не успели. Завтра утром в «Павловске» заберу из ресторана, будет всё как положено.

— Пельмени годятся. А вы кто?

— Кузьмич я. Захар Василич Кузьмичом зовёт, и вы так зовите.

— Я думал, мы с Санькой одни едем.

— Да как же одни, — мужчина покачал головой. — Составы сами не ходят. Перецепить, с машинистом договориться, путь выпросить — это всё на мне. Захар Василич говорил, направление вы после посадки скажете. Пока идём на «Павловск», а там, если что, перецеплю вагоны на другой состав.

Когда я ездил с Захаром, всем этим занимался он сам, а я и не замечал.

Пока Кузьмич говорил, я скользнул по нему щупом. Верхний слой гудел своим: пельмени, расписание, путь на «Павловск» и Захар Васильевич, велевший беречь нас. Людей Захар подбирать умел.

— На север водного сектора. В «Полярный».

— Э-эх… — развёл он руками. — Туда рельсов нет. Только до «Купино» проложен путь, через «Павловск» и «Ярцево», а дальше тупик.

— И сколько нам ехать до тупика?

— Ну, если на попутных составах, то двое суток. Ночью в «Павловске» перецеплять станем, тряхнёт маленько, так вы не пугайтесь.

«Купино» стоит в третьем кольце. Дальше четвёртое, а на выходе из него, в пятом, и будет «Полярный». Своим ходом на мотоцикле, выходит, нужно будет проехать всего один мир, и, если повезёт с дорогой, то за сутки доберёмся.

— Александр будет есть со мной?

— Это навряд ли, он уснул с книжкой, как обычно, — Кузьмич махнул рукой. — Пойду пельмени ставить.

Он ушёл, звякнув ключами, а через двадцать минут принёс глубокую тарелку пельменей: крупных, больше смахивающих на манты, сверху густая сметана и рубленый укроп. Рядом лёг ломоть чёрного хлеба и встала кружка кваса. Первый я надкусил неосторожно и обжёг губу: бульона внутри набралось на хороший глоток. Дальше ел с умом: надкусывал край, выпивал бульон и только потом отправлял остальное в рот, со сметаной. Мясо рубленое, не крученое, с луком и чёрным перцем, и кислый квас после него шёл как надо.

Я съел всё и допил квас. Часы снял и положил на столик у изголовья, шарф сунул под подушку. Вчера я сказал Маше: «Высплюсь в дороге». Пришло время отоспаться за две ночи. Забрался под одеяло и тут же уснул.

Проснулся от яркого солнца, бившего в окно купе. А как же перецепка? Обещанной Кузьмичом тряски я так и не почувствовал. Взял со столика часы и стал не глядя заводить, как делал это тысячу раз до этого, на автомате. Но пальцы ошиблись и вместо заводного колёсика потянул второе. То подалось наружу, и из-под часовой стрелки выползла тонкая красная, как у будильника.

Пульс скакнул раньше, чем я успел подумать. Ладонь под часами взмокла.

Красная стояла на без четверти девять. Часовая подбиралась к восьми.

Я утопил колёсико. Красная ушла под часовую. Ещё секунду я держал часы на ладони и слушал. Тикали ровно.

Один будильник Паша уже собирал. Года два назад он спрятал заряд с магической начинкой в самый обычный будильник, и тот прозвенел в назначенный час и снёс полздания. Мы лежали через улицу, и нас обсыпало стеклом. Эти часы Паша, видно, делал под какую-то тайную операцию: с виду часы как часы, а по его словам, возьмут метров десять вокруг. Куда поставишь красную стрелку, в то время и рванёт. Раз красная спрятана, значит, не рванёт. Наверное.

Я застегнул ремешок на руке.

За окном тянулась рыжая степь «Павловска», до портала в «Ярцево» оставалось недолго. Я вышел в салон. Санька так и не дошёл до своего купе: спал на диване одетым, с закрытой книгой на груди, а рядом лежал блокнот, исписанный мелко, сплошь выписки да пометки. Я прочёл обложку: «Минеральные и органические масла, топлива и растворы при низких температурах».

Стол был уже накрыт к завтраку: яичница с ветчиной, фасоль в томате, поджаренный хлеб, масло, чайник под полотенцем. Выходит, пока в «Павловске» перецепляли вагоны, Кузьмич успел сходить в вокзальный ресторан. Я налил себе чаю, без сахара, и взялся за яичницу.