Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 35

В трубке долго молчали. Где-то за воротами Гены залаяла собака.

— Это как же… В орден инквизиции? Меня?

— Тебя.

— Погоди… А глухаря-то снимать можно?

— Можешь не носить. Но лучше носи, а макры на зарядку тебе контора выделит.

— Вот те на, — Гена шумно выдохнул. — Так, глядишь, и на большую землю съездить смогу наконец.

— Сможешь и поедешь. Паша тут на год, не больше, у него работа на объекте, а так он в столице сидит.

— Да ну? Правда?

— Да.

— Ген, огненного я беру с собой. Паша ему колёса на шипах собирает. Посоветуешь что?

Куда еду, я вслух не сказал: линия межмировая, через станцию, да и техники у буханки рядом. Оставалось надеяться, что Гена догадается по шипам сам.

— Шипы, значит… — в трубке помолчали. — Понял. Масло смени, пожиже, и так к тысяче подходит.

Павлик уже тянул руку к трубке.

— Геннадий Иванович? Это Киселёв. Вы не переживайте, огненного я подготовлю как надо, не первый раз. Но у меня к вам вопрос: я тут спортивный мотоцикл собираю под двести лошадиных сил, а мотор троит, один цилиндр из четырёх. На холостых троит, на оборотах ровно. Свечи менял, провода прозвонил, компрессия на всех восемь с половиной…

Гена что-то спросил, и друг замер.

— Коллектор? Сам точил… Прокладку нет, не менял. Думаете, подсос? На холостых разрежение больше, лишний воздух в один цилиндр и тянет… Бензином на стык? А если обороты подскочат, значит, там и сосёт…

Я посидел ещё пару минут на ящике за верстаком, слушая про разрежение и бедную смесь, потом тронул Пашу за плечо.

— Я к себе. Вечером зайду, заберу.

— Да-да-да, — отмахнулся друг, не отрываясь от трубки. — Всё сделаю, всё… Геннадий Иванович, а жиклёр холостого хода…

Сел за стол в нашем с Машей кабинете. Карандаши так и стояли ровным строем, как она их выставила. Я достал конверт с надписью «Лично», лежавший с вечера во внутреннем кармане. Утром до него руки так и не дошли. Повертел его и потянулся за ножом, но в дверь постучали.

Конверт вернулся в карман.

— Игорь Юрьевич, разрешите, — Пономаренко вошёл и тут же взялся за пуговицу. — Я не могу принять ваши отчёты по «Братску». Вот этот и этот надо переписать.

Две папки легли мне на стол.

— Евгений Анатольевич, я отстранён.

— Со вчерашнего дня. А рапорты писаны раньше, когда вы ещё были при исполнении, и подпись под ними может стоять только ваша, — он открыл верхнюю папку и, не глядя, ткнул пальцем в строку. — У комендатуры в тексте сорок одно тело, в приложении сорок. Время начала зачистки расходится на двадцать минут. Приму, когда сойдётся.

Спорить с Пономаренко о цифрах бесполезно: он держит в голове всю ведомость целиком.

— Хорошо. Перепишу.

Он кивнул, но уходить не спешил. Пуговица под пальцами провернулась ещё раз.

— И ещё. Счёл своим долгом поставить в известность, хоть вы и отстранены. Аркадий Платонович подписал распоряжение задержать Кулагина.

— На каком основании?

— Планшет. Кулагин там записан доставщиком.

— Кто исполняет?

— Дежурная часть, к вечеру. Аркадий Платонович отбывает с советниками в два, контроль оставил на дежурного.

— Спасибо, Евгений Анатольевич.

Пономаренко отпустил пуговицу и вышел, тихо прикрыв дверь.

Отстранить меня отстранили, а решить по телефону никто не запрещал. Дежурный соединил меня с Соколовым: тот был ещё в управлении.

— Аркадий Платонович, Воронов. Насчёт Кулагина.

— Слушаю, голубчик.

— Трогать его нельзя. Артельщики и так ходили вокруг клеток и всё прощупывали. Перевозчик должен вести себя как обычно: возить, торговаться, ругаться с инспектором. Пропадёт он — в секте сразу поймут, и вся операция под вопросом. К тому же он нам ещё пригодится.

В трубке помолчали. И я продолжил:

— Да и чист он, вы сами это прекрасно знаете: по тому же планшету видно, что он доставщик только до Новогородска, дальше груз принимает артель.

Спорить Соколову не хотелось. Он и так забрал у меня операцию, сильнейшие инквизиторы в колониях работать будут под его началом, а я сижу в отпуске. Победитель может себе позволить широкий жест.

— Ладно, Игорь, как скажешь. Пусть шьёт свои сапоги, — сказал он и добавил тем же домашним голосом: — Для отпускника ты на удивление хорошо осведомлён.

— До свидания, Аркадий Платонович.

— До свидания, Игорь.

Трубки мы положили одновременно.

Ещё один должок за сапожником, а он об этом и знать не знает.

Бумаги я добил к пятому часу. Маша появилась в дверях, когда я завязывал последнюю папку.

— Ты как тут? Ты же при Анне.

— Анна теперь при Софье Михайловне, а я при них обеих. Софья Михайловна в управлении, вот и мы здесь. Побудем ещё с неделю, а потом, вроде, в Петербург: Анну ко двору представлять будут, — Маша перевела дух. — Хорошо, что я тебя ещё застала.

Я глянул на часы.

— Через полчаса на вокзал.

— Захар говорит, даст вам с Сашей свои вагоны, фирменные, семейные.

— Отпуск так отпуск, — я откинулся на спинку стула.

Она подошла ко мне и поправила крайний карандаш, хотя он и так стоял ровно. Потом достала из сумки шарф, серый, шерстяной, совсем не по здешней жаре, и обмотала мне шею. Один раз. Постояла, держась за концы, потом сама же размотала, сложила вчетверо и вложила мне в руки.

Я поймал её ладонь и подержал. Пальцы у девушки оказались прохладными, а пульс частил под сотню: магу жизни его и через ладонь слышно. Лицо Маши при этом оставалось спокойным. Отпустил я не сразу.

На вокзал подъехал за двадцать минут до отправления, с двумя колёсами в мешковине поверх сумок. У входа на перрон стояли двое имперских гусар. Вот, значит, сколько Софья Михайловна выделила на Саньку.

На первом пути стоял фирменный до «Павловска». Пока я вёл мотоцикл вдоль состава, дважды прошёлся щупом по перрону. Дамы в модных шляпках, мужья с саквояжами, носильщики. Верхние слои у всех гудели своим: море, номер с видом, не забыли ли купальник. Ни одного закрытого слоя.

В хвосте фирменного были пристёгнуты два почтовых вагона, серо-зелёные, глухие, с имперским орлом по борту: для всего вокзала обычная почта. Огненного приняли люди Захара. Сам он ждал у второго вагона, а Санька стоял рядом с двумя чемоданами и читал.

Снежный пожал мне руку.

— Ни пуха, Игорь.

— К чёрту.

— Слушайся Игоря Юрьевича как меня, — сказал он Саньке, хотя тому шёл уже двадцать четвёртый год.

— Это через раз, что ли? — улыбнулся Жимин и закрыл книгу.

Захар хмыкнул и показал ему кулак.

В салоне не поменялось ничего: кожаные диваны, дубовый стол. Санька занял диван у окна и снова уткнулся в книгу. Я ушёл в купе и закрыл дверь.

Поезд тронулся. Перрон поплыл назад, гусары у входа повернули головы нам вслед.

Я достал из сумки Машин шарф и положил рядом на постель. Потом вынул конверт и вскрыл его ножом по сгибу.

Личного там не оказалось ничего, а вот ценного…

На первом листе Пётр перерисовал осьминога с косой чертой поверх, а ниже столбиком шли двадцать две строки, его почерком и по-русски.

Рез со шкафа в камере Ушинского.

Расшифрованный.

Глава 15

Я придвинул лампу и прочёл лист от начала до конца, потом ещё раз и ещё. Послание, которое я в «Серове» перерисовывал с боковины шкафа вслепую, теперь заговорило по-русски и рассказывало, куда возили моего первого учителя.

Пётр перевёл всё дословно, и это был путевой журнал: откуда, куда, что видел в дороге. Только вёл этот журнал пленник, на шкафу своей камеры.

Ушинский писал, что из «Серова» его возят по мирам читать письмена древних, но больше всего времени он проводит в трёх храмах. Первый в «Серове», где я и нашёл его послание. И ещё два. Возили учителя под ментальным воздействием, оттого он ничего не помнил. Только в момент, когда тело проходило через портал в другой мир, на три-четыре секунды менталист терял над Ушинским контроль, и учитель успевал в эти секунды что-то увидеть вокруг.