Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 32

— Можете.

— Иван Иванович, надзор на вас, — продолжила княжна. — Если что-то пойдёт не так, перехватите управление. Вы у нас здесь самый опытный.

— Понял.

Филипенко посмотрел на неё, и не он один. Спросить, будет ли участвовать в операции великая княжна, не решился никто.

— Я останусь в «Точке». Доложите, когда закончите. Возможно, приеду и займусь сама.

Чем займётся, она не сказала.

Дальше Пономаренко начал раскладывать всю операцию по минутам. Передовые группы уходят ещё ночью, стационарными телепортами в «Яковлевку» и в «Оху», легенды он подготовил, документы выправил, номера в гостиницах снял на подставные имена. «Я подготовил», «я выправил», «я снял», и ни разу его не перебили.

А я сидел у дальнего торца и не понимал, зачем меня сюда позвали. Дело моё, только я в нём уже никто. И тут вдруг сложилось. В ордене течёт, а приговор не спрячешь: к вечеру о нём будет знать всё управление, а через день и те, кому не надо, в огненном секторе. Воронова на полгода отстранили от дела. Вот для чего фарс. А раз так, можно заявиться туда под чужим именем и с выдуманной легендой.

Я дождался, пока Пономаренко перевернёт последний лист.

— Софья Михайловна, разрешите и мне. Хоть рядовым бойцом.

Пономаренко поднял голову от бумаг. Филипенко посмотрел на меня, потом на княжну.

— Софья Михайловна, он уже в двух таких делах участвовал. Опыт есть.

— Софья Михайловна, — подхватил Соколов, — толк от него будет. Пусть едет. Я его пристрою.

«Пристрою» мне не понравилось. Под началом Соколова меня поставят туда, где сектанты ударят сильнее всего, а рапорт потом напишут красивый, со скорбью в последнем абзаце. Только не ехать я не мог: это моё дело, и довести его до конца должен я.

— Нет, — отрезала княжна.

Она не подняла глаз от сводок на столе.

— Магистр, вас отстранили. И в ближайшие полгода ни в каких операциях вы участвовать не будете.

Она отодвинула сводки на край стола, и Пономаренко тут же собрал листы, выровнял стопку и передал Соколову. Планшет с адресами, который я сунул в клетку ещё на складе в «Братске», проехал через весь стол и лёг менталисту под ладонь.

— Господа, действуем по плану, — Софья Михайловна отложила ручку. — Все свободны. Жду от вас хороших вестей.

Задвигались стулья, поднялся и я.

— Магистр, задержитесь.

Пономаренко обернулся вместе со мной: он ведь тоже магистр. Потом сообразил, к кому обращаются, и понёс к стенке свой стул.

Знакомый Петра, проходя к двери, молча кивнул мне. Колтовский смерил тем же недовольным взглядом, что и в коридоре перед советом.

— Я б на тебя в деле посмотрел, — буркнул он.

Соколов прошёл мимо, перекинув плащ через локоть.

Последним шёл Пономаренко, с бумагами под мышкой. На пороге он помедлил: вдруг всё-таки понял не так и позовут обратно. Не позвали.

Дверь закрылась.

Кабинет опустел. Софья Михайловна поднялась и отошла к окну. Так же княжна стояла в Гатчине, когда я впервые пришёл к ней, только вместо вековых дубов за стеклом лежала набережная Новогородска.

Она молчала. Я выждал, сколько хватило терпения.

— Софья Михайловна, вы хотели что-то уточнить?

Она обернулась.

— Я слушаю вас. Рассказывайте.

Её отказ отпустить меня на операцию ещё сидел внутри занозой. Но такого случая могло больше не выпасть: ни щупа, ни бумаги, ни посредников, а напротив та, кому всё это в итоге и предназначалось.

Начал я с Анны. В «Братске», когда мы снимали с Саньки печать, она полтора часа держала на подпитке нас с Машей, вычерпала себя досуха и потом долго сидела на камне. Тогда она была батарейкой, вернее, бочкой. Теперь становилась колодцем. В поезде, пока я разбирал Саньке голову, Снежная пять раз наполнила мне источник до краёв и практически не потратилась. Под медальоном четверть её источника вмещает два десятка моих, и он всё прибывает, ровно, как вода в роднике.

Прочесть по княжне я не мог ничего: лицо у неё оставалось каменным, и ни одна мышца не дрогнула.

Потом про «Братск»: ночная зачистка Соколова, трупы мирных, три сожжённых дома, и остановил я это не приказом, а расчётом.

— Почему вы к ним не примкнули? — вдруг спросила княжна. — Вас ведь звали уже дважды.

Звали меня не при людях, и откуда об этом знает княжна, спрашивать я не стал.

— Не моё это. Я присягал ордену, а второй орден внутри первого, со своими приказами и своей охотой, мне без надобности. Кто вербует в обход устава, тот в обход устава и стреляет.

Она кивнула.

— Продолжайте.

— Так и вышло. Под Новоархангельском, когда нас с Машей и Снежных жгли огненным торнадо, гарнизонную разведку вёл чужой ментал. В те сутки там были шестеро, Пономаренко подтвердил это по путевым. Все шестеро сегодня сидели в зале: Соколов и его люди. Считаю, что Соколов пытался убить Анну Снежную и Марию Черкасову.

Дальше списки, которые Пётр назвал мне по телефону. В никодимовских тройках стояли Соколов и Берёзов, наш земляной фильтр, а Гуров — в одной тройке с Решетниковым, красным балахоном из «Братска», водным фильтром.

— Это пока предположение, — добавил я. — Доказать его нечем. Но курс у всех один.

Я вынул из левого кармана плаща четыре тетради и положил на стол. Три решетниковские так и остались выгнутыми одной дугой: колесо обжало их вместе с плащом.

— Эту я взял у Берёзова в «Ухинске». Эти три Соколов поднял в пирамидах «Братска» и никому не показал. Я вытащил их из его плаща на Стрелецкой.

Великая княжна слушала внимательно и ни разу не перебила. Потом повернулась к стеклу.

— Сражаться с ними вы не можете. Знаний мало, да и уровень не тот. А то, что вам до сих пор всё сходило с рук, — удача. А удача — она переменчивая.

Княжна коротко стукнула ногтем по стеклу, раз и другой, и замолчала.

Я и сам это знал. Красный балахон у пирамид положил меня на плиту одним нажимом.

Княжна отошла от окна, взяла с угла стола лист, оставленный Пономаренко, — выписку из решения совета — и подняла его к свету. Читала так же, как тогда в Гатчине, и говорила будто не мне, а листу. Эту манеру я узнал с первого слова.

— Полгода. Жетон, табельное и плащ остаются при вас. Считайте это учебным отпуском. Надеюсь, вы это время проведёте с пользой.

Она это серьёзно, отпуск?

Дело, которое я вёл от первой зацепки в «Братске» до всей раскрутки на железнодорожном складе Новогородска, передано через стол под ладонь Соколова, а мне отпуск?

— Совет ведь ваших рук дело?

— Представление писал Аркадий Платонович, судили семеро, — лист у неё в пальцах даже не дрогнул. — Я приехала к приговору.

Ни да, ни нет. Впрочем, с Романовой иначе и не бывает.

— А куда мне можно ехать?

— Куда угодно, кроме огненного сектора.

Уровень не тот, она сама только что сказала. Значит, надо расти, иначе в следующий раз меня положат не на плиту, а под неё.

— Тогда учиться. Мне нужно расти.

— Говорят, на холоде голова работает лучше. Один из величайших полководцев как-то сказал: «Держи голову в холоде, живот в голоде, а ноги в тепле», — её взгляд ушёл вниз, к моим ботинкам. — Ноги у вас, я вижу, уже в тепле.

Пашины, северные, с мехом до минус шестидесяти, хоть я его и вынул. Днём Волков спросил, на совет я собрался или на полюс. Теперь я и сам не знал.

— И ещё. Таисия Павловна — моя давняя знакомая. Её внука нужно увезти подальше от центральной колонии и от огненного сектора, — она перевернула лист, хотя на обороте ничего не было. — Александр — человек науки, учился на алхимической кафедре, занятие себе найдёт. Присмотрите за ним.

Подальше от огненного сектора, куда завтра поедет Соколов, а он уже говорил, что Саньку надо было там и убить. Отстранение получило задачу.

— Черкасова же остаётся при Анне. Об этом меня лично просила Таисия Павловна, и я с ней согласна.

— Софья Михайловна, а как же… — вырвалось у меня, и дальше не договорил. Напарник — и полгода врозь.