Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 22

— Данила Ильич, передохните.

— Нет, — он даже головы не повернул. — Остановлюсь — хоть один да проснётся, а потом всех заново укладывать. Справлюсь.

И справился. Завёл последнего в клеть, сел прямо на бетон и какое-то время просто дышал.

Счёт сошёлся один в один. Двадцать четыре человека, из них двенадцать с щупальцем на предплечье, и у каждого меченого горел фиолетовый контур замещения. Других наколок я не нашёл ни у кого.

— Может, отвезём одного на допрос? — сказал Пономаренко у пятого короба, глядя в нишу почти с тоской. — Хоть рядового.

— Разбудим, а тронуть щупом его всё равно нельзя: через пять секунд умрёт — печать сработает. А ещё, возможно, он сразу тревогу поднимет. Вы же сейчас не скажете, кто какой магией обладает, а магические источники есть у каждого, — я вернул рукав на место. — А пока они спят, груз для получателей просто закрыт на складе на карантин.

Пономаренко подумал и просиял.

— Устроим ловушку. Вдруг сунутся.

Я пожал плечами.

Меченых закрывали обратно, болты на место, и они спали дальше. Чистых вынимали и укладывали на брезент. В чувство их приводить не стали, решили везти в управление, в лазарет, там разберутся. Пока закрывали короба, я на ходу перекусил тем, чем угостил Кулагин.

Грузовик из управления подошёл ближе к вечеру, когда мы уже заканчивали. Створки раздвинули ровно на столько, чтобы он въехал задом, и тут же свели снова. Грузовик оказался с тентом. Прут, говорят, стоит как новый грузовик, и я поймал себя на том, что прикидываю, сколько таких стоит сейчас в решётках вокруг меня.

Мальчишек среди чистых было четверо, лет по шестнадцать-семнадцать, ещё до инициации. У одного, когда его несли к грузовику, из кармана выпал карандаш, изгрызенный на конце, как грызут над задачкой. Я поднял его и сунул хозяину в карман. Остальные постарше, все с источниками, двое в армейском. Кто из них кто и откуда, разберут Филипенко с Пономаренко в ордене, а мне в это лезть незачем: работа долгая, нудная и не моя.

Курсантов подсадили в кузов последними. Люди Пономаренко, с которыми он приехал утром, так и остались при складе охранять.

— Мне от них дальше километра нельзя, — сказал Кулагин Пономаренко, когда тот хотел отвезти его в управление на дачу показаний. Сапожник кивнул на ящеров. — Отойду — и связь разорвётся. Так что считайте, я при грузе добровольно. Влип так влип. Домой бы только весточку, что на карантине застрял. Больше ничего.

— Передадим, — кивнул Пономаренко.

Мотоцикл я оставил там же, у стены, под брезентом: у крыльца управления такой заметит всякий, кому не лень. В орден повёз Пономаренко на серой легковой.

Товарная станция стояла на самом отшибе, и до управления выходило минут тридцать. Всю дорогу Пономаренко молчал, но молчал довольно и время от времени касался ладонью блокнота во внутреннем кармане куртки, словно щупал выигрышный лотерейный билет. Водил он так же как писал бумаги: по правилам, но без элементарного понимания механики. На подъёмах держал четвёртую до последнего, машина начинала дёргаться и трясти капотом, и тогда он давил газ, вместо того чтобы сбросить передачу. С перекрёстков, наоборот, трогался на первой и тянул её, пока движок не взвывал на всю улицу. Я молчал. Хотелось высказаться, но зная коллегу… Ну его в баню.

У парадной лестницы управления Пономаренко уже начал притормаживать, когда я заметил у бокового фасада три машины. Буханки техотдела: подвеска поднята, на бамперах лебёдки, на крышах увязаны шесты под приборы, и пыль по самые стёкла.

— Паша, что ли, вернулся?

— Киселёв? — Пономаренко глянул в зеркало. — У техотдела там какое-то долгое исследование, подробностей не знаю, режим. Вроде как пересменка, и Киселёв на неделю в город.

— Давай за ними, поздороваюсь.

Буханки как раз сворачивали в арку сбоку, к боксам техотдела, и Пономаренко, помедлив, свернул следом. Из головной машины вылез невысокий человек в халате поверх полевой куртки, с очками на лбу, и первым делом повернулся к своим:

— Шесты не снимать! Приборы не разгружать! Загоняйте в бокс как есть.

Потом увидел меня, и очки съехали на нос.

— Игорь! Ты откуда?

— Долго рассказывать, Паш.

Киселёв стиснул мне руку и тут же покосился на Пономаренко, который встал рядом и явно собирался слушать.

— Я с семнадцатого, — сказал Паша, подбирая слова. — По регламенту неделя в городе, отчёт и назад. Слушай, ты ж только уехал. Я и оглянуться не успел.

— Паш, я с тех пор ещё одну ячейку сектантов обезвредить успел.

Он моргнул, посмотрел на часы и хмыкнул.

— Ну да. Там оно так.

— Мотоцикл когда доделаешь?

— Через месяцок первый выезд, — сказал друг, не моргнув.

— Ты три недели назад это говорил, — усмехнулся я.

Пономаренко раскрыл блокнот, подержал над ним карандаш и закрыл.

— О чём это вы?

— О регламенте, — ответил Паша так ласково, что больше Пономаренко не спрашивал.

— Нож принеси, пока я здесь. Небось опять пустой? — Киселёв вдруг прищурился, глядя на мой пояс.

— Почти пустой, — признал я. — Да и рукоять ободрал.

— Чем?

— Потом расскажу.

— Тогда так, — Паша ткнул пальцем мне в грудь. — Завтра вечером в кабак. Ты, я и нож.

— Будет видно, Паш. Дел сейчас выше крыши, да и крупное кое-что намечается, но завтра в любом случае в течение дня заскочу.

— Ловлю на слове.

Он ушёл к своим боксам, а мы с Пономаренко поднялись по чёрной лестнице техотдела, мимо запертых кладовых и чьего-то халата, брошенного на перила. Так выходило даже лучше. Меньше людей увидит, что я вернулся.

Адъютант Филипенко встретил нас холодно, покачал головой:

— Иван Иванович занят.

Пономаренко начал быстро объяснять, сильно жестикулируя. Адъютант слушал, а сам внимательно косился на меня, считывая реакции. Потом снял трубку внутренней связи, сказал в неё два слова, положил, встал и скрылся за дверью кабинета.

Пока его не было, я по привычке бросил щуп за дверь. Щуп ушёл туда и ничего не нашёл. Кабинет отвечал ровной пустотой, как глухая стена.

— У Ивана Ивановича теперь антимагия, — вполголоса сказал Пономаренко. — Артефакт новый, недавно поставили. Ни подслушать, ни прочитать, прямо как в кабинете у Софьи Михайловны.

Адъютант читался не лучше: под свежим кителем у него, как и прежде, был какой-то мудрёный артефакт, не позволяющий даже уровень узнать. Он вышел через полминуты.

— Проходите оба.

В кабинете я ощущал только общий фон, как чувствуешь тепло от печки.

Перед столом стояли два кресла: тяжёлые, кожаные, со спинками выше головы сидящего и выгнутые по краям так, что человека в них не видно ни сзади, ни сбоку. Я сел в левое, Пономаренко в правое.

Докладывал я по порядку: начал с «Братска», но коротко, без лишних подробностей про зачистку, устроенную Соколовым, и про инцидент в Балтийске. Это лучше потом наедине доложить. Закончил сегодняшней находкой. Двадцать четыре человека, три курсанта Полунина, двенадцать меток, меченые спят в ангаре, чистые в лазарете при ордене. Филипенко слушал не перебивая и только на курсантах поднял глаза.

Потом я выложил на стол планшет.

Филипенко разложил листы веером.

— Люди все, двадцать четыре строки, идут в Железняк, — сказал я. — Арнит делят между Железняком и Охой.

— Данные ещё как-то подтвердить можно?

— Да, как я говорил ранее, нам удалось освободить одного сектанта. Он дважды возил портфель куратору в контору, в Оху, на улицу Славы. Город тот же, что указан в листах, улица — нет.

— Жимин, — сказал Филипенко. — Александр. Внук Таисии Павловны.

Я промолчал.

— Она мне днём звонила, — мужчина разгладил ладонью лист с адресами. — Благодарила за внука.

Вот оно как выходит.

— Ангар держим, — распорядился Филипенко, глядя на Пономаренко. Тот тут же начал судорожно всё записывать. — Пусть приходят за тарой сами. Арнит в казну, но потом: снимем решётки сейчас — и сектанты поймут раньше, чем нам нужно.