Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 20

— Сорок седьмой, — сказал он. — На ногу сорок четвёртого размера. Я же вам говорил, столичная обувь песка не выдерживает, но уж это… Так себя не уважать, Игорь Юрьевич.

— Спешил.

— Спешили? — он поднял бровь. — Вы что, с покойника их сняли? Это ж ужас какой-то.

Я не ответил. Просто посмотрел на него.

Кулагин открыл рот, закрыл и больше про ботинки не спрашивал.

— Ну что, Игорь Юрьевич, — Пономаренко потёр ладони. — Начинаем?

Я посмотрел на распахнутые ворота. Полоса дневного света лежала через весь ангар до самых платформ.

— Ворота бы сперва закрыть.

Пономаренко махнул двоим у входа, и они тут же взялись за створки. Те успели проползти не больше метра, когда в просвет вкатился «Руссо-Балт» и встал прямо в проёме. Пономаренко даже шею вытянул, глядя на бронированный, тридцатилетней давности раритет: таких на всю колонию по пальцам пересчитать. А когда с переднего сиденья вышла Черкасова, он удивился ещё больше.

Девушка тоже приехала без плаща. Пономаренко её узнал и поднял руку. Маша посмотрела сквозь него, кивнула мне и повела подбородком: отойдём. Кулагин глянул на неё, как глядел на всех: сперва на сапоги.

— Пять минут, — сказал я, направляясь к машине.

— Мы к Таисии Павловне, — вполголоса сказала Маша. — Саньку бабушке и матери показать. Там сейчас всё семейство соберётся. Я проверю их охрану и побуду там ещё немного.

— Правильно, — кивнул я. — Тогда до вечера. Встречаемся в управлении.

Захар вылез из-за руля, обошёл капот.

— Ну что, нашёл, что искал?

— Сейчас только начну.

Он протянул руку и сжал мою до хруста, как тогда, когда мы вытащили Анну.

— Ещё раз спасибо за Саньку.

Парень помахал с заднего сиденья, Анна улыбнулась.

— Если что-то нужно будет, то скажи любому железнодорожнику, пусть соединят с конторой, а в конторе проси Снежного. Скажешь, что Воронов, соединят, — усмехнулся он. — Где бы я ни был, я предупрежу.

Маша кивнула мне и села вперёд.

«Руссо-Балт» сдал назад, развернулся и ушёл на грунтовку вдоль путей. Я вернулся к вагонам.

— Вы знаете Захара Васильевича Снежного? — Кулагин даже не пытался скрыть удивление.

— Знаю.

— А я лишь мельком был с ним знаком, хотя в высших кругах колоний кручусь постоянно.

Пономаренко ничего не сказал. Только покосился на створки ворот, закрывшихся глухим стуком, и тут же отвёл глаза.

— А что за красавица с ним была? — спросил Кулагин. — Дочка его, Анна?

— Нет. Напарница моя.

— Вот как, — сапожник кивнул.

— Так зачем всё это, Игорь Юрьевич? — Пономаренко обвёл рукой платформы.

Прежде чем отвечать, я посмотрел на спутников Кулагина. Те стояли у экспедиторского вагона и старались не мешать.

— Данила Ильич, а это кто?

— Мои люди. Я им доверяю. Ждали меня в Балтийске, готовили перевозку по железной дороге, пока я за зверем ходил.

Я прошёлся по обоим щупом, неглубоко, по верхнему слою. Чистые: дорога, усталость, у одного жена на сносях, у другого долг за квартиру. Только чужая память, вложенная в голову бойца Кожина, научила меня, что «чистый» ещё ничего не гарантирует.

— Пусть сутки побудут здесь, при вас. Никуда не выходят и никому не звонят.

— Раз надо, значит, надо.

— Никто отсюда не выйдет, не переживайте, — сказал Пономаренко. — И никто ничего не узнает.

Я забрался на открытую платформу, скинул брезент с клетки. Достал нож и ударил рукоятью по одному из прутьев. Прут лопнул, как грифель, и половина звякнула о настил.

На сколе тёмно-серое, матовое.

Не железо.

— Это… это что ж такое? — Кулагин смотрел на скол и не мигал. — Клетки же артельные. Я их там беру, тут сдаю, как посуду под залог. И пальцем не трогаю.

— Арнит, — сказал Пономаренко.

Он достал с пояса свой нож и пошёл вдоль ряда. У каждого короба отскабливал краску на одном пруте, смотрел и кивал сам себе, как кассир, пересчитавший пачку денег. Вернулся он уже с цифрой в голове, это читалось по лицу.

— Двадцать прутьев на решётку, двенадцать решёток. Данила Ильич, сколько, вы говорили, этих ящеров возите? Шесть лет, по четыре-шесть раз в год?

Кулагин кивнул, громко сглотнув.

— По ведомостям, которые я поднял накануне, это двадцать шесть переходов через портал «Братска», — Пономаренко прикрыл глаза, и губы у него зашевелились. — Казна принимает прут за тысячу двести золотых. Один этот рейс — двести восемьдесят восемь тысяч. За шесть лет, если решётки всякий раз шли такие, семь миллионов четыреста восемьдесят восемь тысяч золотых рублей, — он открыл глаза и посмотрел на сапожника почти с нежностью. — Контрабанда в особо крупном размере, господин Кулагин.

Лицо у Данилы Ильича стало серым, в цвет скола.

— Не спешите, Евгений Анатольевич, — сказал я. — Мы сюда пришли брать людей покрупнее. Да и с Данилой Ильичом сектанты работали втёмную.

Пономаренко с сожалением закрыл рот.

— Данила Ильич, выведите ящера из вот этой клетки, — я показал на третий короб.

Люди Кулагина принесли из экспедиторского сходни и приставили к платформе. Сапожник поднялся, откинул засов, положил ладонь ящеру на шею и постоял с закрытыми глазами. Солончаковый песчаный ящер, с мелкой тусклой чешуёй, с хорошего пони ростом, встал, не просыпаясь, сошёл по сходням на бетон и лёг там, как пёс у двери.

Я обошёл короб снаружи, простукивая стенки костяшками. Верхние доски отвечали глухо и плотно — цельный брус. Нижние три, у самого настила, звенели пустотой, с обеих сторон. Снаружи ни шва, ни щели, подковырнуть нечем. Тогда я поднялся внутрь, разгрёб ботинком опилки с соломой у левой стенки и нашёл шесть шляпок болтов в нижней доске, закрашенных в тон дереву.

— Нужен ключ на четырнадцать.

Старший из людей Кулагина сходил в экспедиторский и вернулся с разводным. Болты шли туго — прикипели в дороге. Когда вышел шестой, доска поддалась, и я снял её целиком, вместе с соседней.

Ниша уходила вдоль всей стенки, низкая, полметра высотой. Там лежал человек, на спине, вытянувшись во весь рост. Дышал он редко, как дышит тот, кого усыпили. Я завернул его рукав до локтя. Щупальце, одно, чёрное.

У правой стенки нашёлся второй, тот, что горел ярче. У него оказалось два щупальца.

Пономаренко чуть не подпрыгнул.

— Меченые! — он обошёл короб кругом, заглянул в одну нишу, в другую, снова в первую. — Живые, спящие! Игорь Юрьевич, да это же… Да это…

Слова у коллеги кончились раньше радости, и он просто стоял над нишей и улыбался, а потом не выдержал и пошёл простукивать другие клети.

Кулагин же сел на край сходней.

— Людей, — сказал он. — Я людей возил.

Двое помощников стояли рядом. В верхнем слое у обоих билось одно и то же, как муха о стекло: а мы? Мы теперь кто, соучастники? Что с нами будет?

— Данила Ильич, — начал старший, — а нам-то теперь что…

— Тихо, тихо, ребята, — Кулагин поднял ладонь, не вставая. — Всё нормально. Я всё улажу.

О себе он в эту минуту не думал: смотрел на своих ребят, а не на короба. Хотя нет: рука сама полезла к нагрудному карману, туда, где у всякого, кто подолгу в дороге, лежит фотография родных.

Оставалось проверить главное: все ли в этих коробах с меткой. Я выбрал короб, где светился только один контур, у левой стенки.

— Данила Ильич, этого тоже.

Кулагин поднялся не сразу, но поднялся. Второй ящер сошёл на бетон и лёг рядом с первым, бок к боку. Слева, под шестью болтами, лежал меченый, как я и ждал. Справа, за второй доской, лежал ещё один.

Парень лет шестнадцати, стриженый, босой. Он спал на боку, подсунув ладонь под щёку, как спят дома, а не в стенке звериного короба.

Контур не горел. Поднял рукав: кожа чистая.

Таких дар не видит вовсе, а скан ловит живую мысль, у опоенных же её нет. Видать, опоили чем-то, чтобы не выдали себя ни одному менталисту на переходах. Двенадцать это только фиолетовые с контуром. Выходит, счёт я закрыл рано, и вторая стенка в каждом коробе тоже может быть занята.