Без страха и упрёка 7 (СИ), стр. 32
Всё выглядело логично, и именно это теперь раздражало больше всего. Они не совершили какой-то одной роковой ошибки, а ошиблись практически во всех исходных предположениях.
Русские не только победили Германию, но и получили её целиком, причём вместо уничтожения промышленности принялись восстанавливать заводы, сохранили инженерные школы и даже нашли применение осуждённым немецким специалистам. Япония, которую собирались окончательно лишить самостоятельности, теперь работала в теснейшей связке с Москвой, получая сырьё, энергию и практически неограниченный рынок сбыта. А Советский Союз вместо просьб о кредитах сам превратился в крупнейшего кредитора, располагающего золотом и такими запасами природных ресурсов, что прежние оценки его экономических возможностей можно было отправлять в корзину.
Особенно неприятным сюрпризом оказалось поведение Сталина. В Клубе ожидали привычной большевистской экспансии, революций, коммунистических правительств и советских гарнизонов по всей Европе. Но Сталин оставил войска только в Германии, совершенно не собираясь содержать за собственный счёт ещё десяток разрушенных стран. Более того, он предложил европейцам торговлю, кредиты и заказы без политических условий, лишив американцев наиболее удобного инструмента пропаганды. Невозможно убедительно пугать английского промышленника большевистским господством, когда тот получал из Москвы заказ, обеспечивавший его предприятие работой на ближайшие десять лет.
«Мы готовились бороться с распространением коммунистических армий, а получили распространение выгодных контрактов, — подумал Барух. — И совершенно не понимаем, как бороться с последним, потому как столетиями прививали именно контрактную модель мышления».
Он достал следующую папку, посвящённую Великобритании. Уинстон Черчилль оказался куда менее удобным союзником, чем предполагалось. Его антикоммунизм не вызывал ни малейших сомнений, но стоило поставить вопрос о выборе между интересами Британской империи и финансовыми планами Клуба, как премьер-министр совершенно спокойно предпочёл первое. Более того, он уже объяснил Баруху, что не намерен превращать Британию в американского должника, существующего исключительно благодаря благосклонности заокеанских кредиторов.
И теперь британская промышленность получала советские заказы, английские банки работали с русским золотом, а королевская семья готовилась к визиту в Москву. История с покушением на Штурмина вообще обернулась катастрофой для тех представителей Сити, на которых Клуб ещё недавно рассчитывал, как на надёжный инструмент влияния. Король получил повод вмешаться, парламент начал расследование, и из финансовых шкафов полезли такие скелеты, что прежние разговоры о неприкосновенности старинных городских привилегий стали выглядеть дурной шуткой.
Но самым неприятным стало поведение собственных финансистов. Ротшильды и Морганы прекрасно зарабатывали на проектах Штурмина, и никто из них не собирался отказываться от прибыли ради политических конструкций Клуба. Месторождения меди, алмазов, новые транспортные системы, радиовещание, перспективные финансовые услуги — всё это обещало доходы, которые трудно было даже оценить. Причём русские не требовали концессий, долей в компаниях или политических обязательств. Они продавали сведения о месторождениях, предоставляли доступ к рынкам, покупали оборудование и технологии, предоставляя инвесторам самостоятельно заниматься разработкой, производством и торговлей.
Заставить людей отказаться от такой возможности можно было лишь посредством жёсткого террора, но подобные меры немедленно вызывали сопротивление собственного бизнеса. И чем больше ограничений пытались установить американские ведомства, тем охотнее британцы, немцы и японцы занимали освобождающиеся места.
Барух с раздражением вспомнил, сколько усилий потратили на создание системы контроля технологических поставок в СССР. Они рассчитывали, что без американских станков, приборов и производственных лицензий Москва будет вынуждена согласовывать свою политику с Вашингтоном. Но русские объединили германскую, японскую и собственную научные школы, а затем добавили к ним британскую промышленность, получив практически замкнутую систему технологического развития. Теперь запреты сильнее били по американским производителям, чем по Советскому Союзу.
И ведь нельзя было сказать, что американские аналитики не предупреждали о подобной опасности. Предупреждали, но их заключения противоречили представлениям людей, привыкших считать американские деньги единственным источником промышленного развития мира. Слишком долго Соединённые Штаты имели возможность делать всё необходимое, и это породило опасную иллюзию, будто остальные страны обязательно нуждаются в том, что им предлагает Америка.
Отдельную папку занимали материалы о советском генерале Штурмине. Молодой человек с совершенно невероятной военной биографией, дважды Герой Советского Союза, заместитель председателя советского правительства, а теперь ещё и английский граф. Именно с его именем связывали появление огромного количества перспективных проектов, обнаружение неизвестных месторождений и создание новых промышленных направлений.
Барух не верил, что двадцатичетырёхлетний генерал самостоятельно определяет стратегию огромного государства. Каким бы талантливым он ни был, подобные решения принимались в Кремле, и прежде всего Сталиным. Но Штурмин оказался исключительно удачным инструментом реализации этой стратегии. Он или находил, или служил прикрытием для решений, которые старые аппаратчики либо не замечали, либо считали невозможными, добивался их утверждения, обеспечивал ресурсами и передавал исполнение другим. Причём совершенно не стремился присвоить результаты.
И именно это делало его особенно опасным. С обычным карьеристом можно договориться, тщеславного купить почестями, жадного — деньгами, а человека, которому совершенно безразличны личные награды и имеющего практически неограниченный доступ к главе государства, невозможно загнать в привычные рамки.
Хотя, если разобраться, проблема заключалась вовсе не в Штурмине. Убери его завтра, и большая часть запущенных процессов продолжится самостоятельно. Строились новые заводы, расширялась международная торговля, возвращались к мирной жизни миллионы советских военнослужащих, а иностранные специалисты, получившие выгодные контракты, уже работали в России. Машина набирала обороты, и остановить её уничтожением одного человека становилось невозможно.
На азиатском направлении положение выглядело немногим лучше. Китайская гражданская война постепенно склонялась в пользу Мао, а захват коммунистами Формозы [1] уничтожил надежды сохранить остров в качестве убежища для Гоминьдана и постоянного американского плацдарма у китайского побережья. Националисты теперь стекались в Гонконг, создавая британцам проблемы, которые ещё недавно Вашингтон намеревался решать за счёт китайской территории. При этом огромный Китай постепенно превращался в перспективный рынок для германских, японских и советских товаров, а американские поставки всё больше приобретали характер расходов на поддержание проигрывающей стороны.
Положение самой Америки тоже не внушало оптимизма. Военные заказы сокращались, миллионы демобилизованных возвращались к гражданской жизни, предприятия требовали новых рынков, а европейские государства, обещавшие стать крупнейшими покупателями американской продукции, не имели денег даже на восстановление собственной инфраструктуры. Германия и Япония оказались вне американской системы, Британия постепенно выходила из финансовой зависимости, и вместо огромного послевоенного рынка Соединённые Штаты получали расходы на содержание гарнизонов и кредитование разорённых союзников.
И всё же самым серьёзным поводом для размышлений оставалась атомная бомба. Испытания прошли успешно, и теперь Америка располагала оружием, способным изменить характер войны одним движением. Некоторые политики уже предлагали использовать это обстоятельство для предъявления Москве политических требований, но Барух относился к подобным идеям с крайней осторожностью. Атомная монополия могла дать преимущество в переговорах, но никак не гарантировала экономического господства, тем более что русские наверняка работали над собственным оружием.