Росомаха. Том 7 (СИ), стр. 28

Потом я снова спустился к камню.

Сверху Арина называла имена по списку. Человек подтверждал, что хочет освободиться от старой клятвы, а я находил его запись и срезал слой собственности. Одно имя занимало несколько секунд. Иногда минуту, если клятва была старой и глубоко вошла в кровь.

После первых двадцати пальцы онемели. После сотни начала дрожать правая рука. Адамантий в костях нагрелся, по спине стекал пот, хотя в камере было холодно.

Кречет заметил работу, и толстый серебряный канал вокруг камня вспыхнул. Он держался не за имена напрямую, а за общий слой, которым род объявлял их своей собственностью. Если снять этот слой целиком, внешний ключ останется без замка. Чужая воля вошла в камеру плотным давлением. Имена засветились разом, сверху донеслись крики. Люди на площади схватились за горло, грудь и виски.

— Он тянет! — крикнула Арина.

— Держите людей подальше от колодца! — рявкнул я.

Кречет пытался активировать доступ раньше срока. Серебряный обруч сжимался, вдавливая право внешнего хозяина в каждую золотую нить.

Резать имена по одному мы не успевали, поэтому я вонзил оба комплекта когтей между обручем и камнем. Давление ударило в плечи. Колени согнулись, сапоги заскользили по мокрому полу. Серебро не было обычной магией. В нём лежало решение Старшего, закреплённое веками поклонения.

— Ты не имеешь права, — прогремел голос из камня.

— Вот право я и убираю, — процедил я.

Я не стал рвать обруч. Под ним шли жизнь, связь рода и сила Росса. Когти пришлось вести вдоль поверхности, отделяя серебро от каждого имени сразу.

Сверху доносились распоряжения Бродислава и крики лекарей. Насосы взвыли громче, вода под сапогами перестала прибывать. Железная цепь в шахте раскалилась и запахла горелой ржавчиной, значит, Лиля не позволила серебряной линии захватить ворот. Алиска прижималась к моей шее и называла места, где чужой запах становился сильнее.

— Слева, пап! Ниже! Ещё ниже!

Я повернул кисти. Серебряный обруч треснул.

Кречет надавил сильнее. Перед глазами потемнело. Из носа капнула кровь и зашипела на горячем адамантии когтя.

— Имена принадлежат тому, кто их хранит, — прогремел голос.

— Имя принадлежит человеку, — выдохнул я и раздвинул руки.

Слой собственности отделился от камня целиком.

Серебряный обруч лопнул. Удар подбросил меня к потолку, верёвка дёрнула за пояс и швырнула обратно на пол. Камера наполнилась белым светом. Тысячи имён вспыхнули и начали исчезать с поверхности.

Камень не разрушился. Золотые нити остались, но теперь каждая свободно заканчивалась в воздухе, не входя в чужое право.

Наверху стало тихо. Я поднялся, опираясь ладонью о камень. Серебряная линия Кречета почернела и осыпалась мелкой стружкой.

— Получилось, — прошептала Алиска.

— Не всё, — отозвался я, глядя на свободные нити. — Теперь они должны решить сами.

На площади ждали, но первыми ушли четверо старых слуг. Кузьма, которого едва не убила трещина, остался у лекарей, но его жена сдала ключи от кладовой. Вместе с ней ушли два конюха и пожилой писарь. Никто их не остановил. Василий выдал расчёт, Иван помог погрузить вещи на телегу.

Остальные читали договор. Подпись сама по себе не создавала магию. После неё человек называл своё имя Россу, бог вслух принимал условия, и только тогда свободная золотая нить соединялась с ним без участия камня. Первым подписал Бродислав. Не старую формулу и не вечную клятву. Он вписал условие о службе до конца войны и праве выбрать другую жизнь после неё. Затем подписали Иван, Арина, Лиля, Алиса, Игорь, Олег и командиры охотников.

Люди подходили по одному, семьями и рабочими бригадами. Неграмотным Арина читала условия ещё раз. Вместо подписи они ставили знак при двух свидетелях. Никого не торопили.

Каждый принятый Россом выбор зажигал свободную золотую нить. Она больше не входила в камень и тянулась к богу напрямую только после согласия человека.

Сначала бог стоял неподвижно. Потом золотые полосы на морде вспыхнули. Шерсть поднялась, спина выпрямилась, лапы стали толще. Он рос медленно, с каждым новым именем. Трещины на коже закрывались, дыхание становилось глубже.

Уголёк выбрался из жаровни. По его чёрному телу побежали красные искры.

— Не может быть, — прошелестел он.

— Что именно? — хрипло уточнил я, выбираясь из колодца.

Росс уже возвышался над людьми. Не таким огромным, каким бывал до изгнания, но сильнее, чем утром. Вокруг него не было обрубленных нитей пантеона. Только новые связи, тонкие, ровные и добровольные.

— Пантеон отрезал его от источников, — Уголёк попятился к жаровне. — Сила рода должна проходить через старшие договоры. Всегда проходила.

— Теперь не проходит, — произнёс я.

Крошечный бог уставился на Росса, потом на золотые нити над площадью.

— Вы создали другой источник, — прошептал он. — Веру, которую пантеон не может отнять, перенаправить или обложить правом.

Росс поднял голову. Над площадью дрогнул воздух, и серебряная надпись с требованием выдать носителя адамантия покрылась трещинами.

— Они это почувствуют, — выдохнул Уголёк. — Все почувствуют.

Надпись рассыпалась белой пылью.

В ту же секунду адамантий в костях отозвался десятками холодных касаний. Пантеон заметил новый источник.

Глава 11

Холодные касания не исчезли после того, как серебряная надпись рассыпалась.

Они ползали по адамантию тонкими иглами. Одни упирались в рёбра, другие уходили к позвоночнику, третьи задерживались в костях рук. Я стоял возле колодца и не мог понять, где заканчивается отзвук Кречета и начинаются новые взгляды.

На площади люди продолжали подписывать договоры. Кто-то сидел на бочках, ожидая своей очереди, кто-то уносил домой свёртки с копиями условий. Лекари меняли повязку Кузьме. Старик уже пришёл в себя, но дышал через трубку и не мог говорить громче шёпота.

Росс поднялся на задние лапы, втянул воздух и оскалился в сторону леса.

— Они пришли, — рыкнул он. — Не старшие. Мелочь.

— Мелочь обычно лезет первой, — отозвался я, потирая правое запястье. — Что им нужно?

— То же, что всем, кто не может создать своё, — проворчал Росс. — Чужое.

Алиска сидела на моём плече. Её уши были прижаты, нос подрагивал.

— Пахнет мокрым железом, — прошептала она. — И старой золой. Сразу много запахов.

Уголёк высунулся из жаровни, поджёг собственные пальцы и тут же сунул их обратно в угли.

— Мелкие не будут нападать сами, — пискнул он. — Они цепляются к предметам, к домам, к людям. Если почувствовали новый источник, начнут собирать сведения.

— Собирать, это как? — уточнил Бродислав.

— Подслушивать молитвы, менять договоры, занимать свободные места. Сначала они проверят, где вы слабы.

— Пусть проверяют, — хмыкнул Бродислав, выпуская когти. — Я как раз не спал сутки.

— Ты будешь охранять людей, а не гоняться за запахами, — произнёс я. — Бродислав, раздели площадь на четыре сектора. Никого не оставлять одного у колодца и возле архива. Арина, подготовь списки тех, кто уже подписал новый договор. Нужно понимать, какие связи продолжают держаться за старый камень.

— Сделаю, — отозвалась Арина, закрывая папку локтем. — Но сначала тебе нужно поесть.

— Потом.

— Ты уже сутки не ел нормально.

— Потом, Арина.

Она прищурилась, но спорить не стала. Только отдала папку Ивану и сама направилась к палатке с бумагами.

Сначала напали на кухню.

Событие началось с запаха. Ветер дул от поместья, нёс дым, жареный лук и мокрую шерсть. Потом в нём появилась сладкая нота, похожая на перегретый мёд. Я почувствовал её ещё до того, как из окна кухни вылетела деревянная ложка.

Ложка пролетела над площадью и врезалась в стену конюшни. Следом наружу вылетела кастрюля, за ней мешок муки. Белое облако поднялось над двором, а из кухни донёсся крик.

— Кухарок вывести! — рявкнул я.