Просто Игрок I (СИ), стр. 31

Свет в каптёрке я выключил, как только всё приготовил. На площадке, когда ядро погасило фонарь, бил я его почти наугад. Попадись мне такое ещё раз, и лучше бы знать заранее, на что я гожусь в темноте, чем выяснять это по ходу.

На столе стояло шесть монитор, и они светили на всю каптёрку. Я выключил их кнопками один за другим, благо, запись на регистратор от этого не прервётся. Темно стало так, что видна была одна щель под дверью.

Дубинку я взял в левую руку. Первый удар пришёлся по стопке, и табуретка стукнула о стену. На это я не обращал внимания, стучать можно было сколько угодно, ибо жаловаться тут некому.

Бил я подходами по двадцать раз, и после каждого садился перевести дух. Рука после горки ещё не отошла до конца, так что к концу второго подхода плечо налилось тяжестью. Я нащупал верхний журнал, и обложка под пальцами оказалась промята, а второй журнал под ней был целый.

│ Удар дубиной. Рост: 4 % │

Да-а… Крохи, да и только. На площадке он за ночь вырос на целый уровень, тут же ползёт по капле.

Удивляло меня другое. За весь день съел только два куска пряника и кружку кофе, а я всё равно сижу и машу дубинкой. До всей этой истории с разрывами я бы после такого дня до дивана еле дополз и лежал бы пластом. Спину и сейчас ломило, только силы после каждого подхода возвращались быстрее, чем я успевал отдышаться. Лучше мне не стало — кашель как был, так и остался. Держало меня на плаву нечто, и это скорее всего система и ее уровни. Доказать это пока не представляется возможным, но уверенность в этом росла с каждым днем.

В перерыве я зажёг сияние на пальцах. Пришло оно не сразу, зато стоило перевести его на дубинку, как вся она засветилась голубым. Вот тебе и фонарь, разве что батарейка в нём — я сам.

Тогда я положил дубинку на стол и отнял от неё пальцы рывком, как отрываю нить. Сияние на пальцах погасло, а дубинка на столе продолжала светиться. Пару секунд она горела ровно, потом потускнела и погасла совсем.

Повторил я это ещё не раз, только больше трёх секунд сияние на дубинке без пальцев не держалось. Витки нити на булаве светились у меня весь вечер, пока я про них помнил. Держалось же…

│ Мана. Рост: 9 % │

Видно, нить держится, пока я про неё помню, а голое сияние гаснет, стоит только убрать пальцы.

Отдохнул и взялся за дубинку снова.

В следующем перерыве я решил выпустить две нити сразу. Одна нить с указательного пальца выходила у меня легко, так почему бы не добавить вторую со среднего? Я развёл пальцы, и с каждого потянулось по нити.

Порознь они висели ровно до тех пор, пока я не шевельнул рукой. Нити качнулись, коснулись друг друга и тут же слиплись. Развести их обратно не вышло, потому что к ним прилип ещё и безымянный палец. Я потянул руку на себя, и светящийся клубок поехал следом и намотался на пальцы.

Через минуту три пальца у меня были склеены вместе, и между ними висела голубая каша. Разлепить их одной рукой не получалось, а правой лезть туда было боязно, ведь налипнет и она. Так я и сидел в темноте со склеенными пальцами, пока не догадался просто дёрнуть рукой. Нити лопнули все разом и хлестнули по трём пальцам так, что я зашипел на всю каптёрку.

│ Деревянная кожа. Рост: 58 % │

Хорошо хоть видеть это было некому.

К третьему подходу дубинка в руке потяжелела, и бил я уже вяло, лишь бы досчитать до двадцати. Верхняя обложка от этого мялась, только вмятина глубже не шла. На двенадцатом ударе я заметил, что рука сама притормаживает у обложки, чтобы дубинка не долетела до стены. Тогда я махнул прямо за стопку и тормозить не стал.

Удар вышел глуше прежних, причём табуретка только плотнее прижалась к стене. Дубинку я сунул под правую мышку и при свете сияния маны раздвинул журналы. Вмятина прошла через четыре журнала, зато на пятом от неё остался лёгкий след.

│ Удар дубиной. Рост: 37 % │

Целый час я колотил по обложке, вот она одна и мялась. Получается, что нужно думать не про цель впереди, а про то, что за ней — таким образом удар выйдет куда сильнее. Твою-то мать, как вообще до такого можно додуматься? Если бы не банальная удача, я бы так и колотил, как остолоп, в надежде на рост…

С тех пор вмятина каждый раз доходила до четвёртого журнала, а к концу пятого подхода дошла до шестого. Тут-то телефон и пискнул сообщением от Валеры: «Ты на смене? Выйди к служебке, разговор есть».

Внутрь я его пускать не стал, потому что Пахомов за такое снял бы с меня кожу. Дубинку я положил на стол и пошёл по коридору к служебному входу.

Валера сидел на бордюре у мусорных баков, рядом стоял его мотоцикл с курьерским коробом на багажнике. Шлем он держал на коленях и всё крутил за ремешок. Первым делом я по привычке хотел посмотреть на его уровень, только цифры там не было.

— О, живой, — он полез в короб и достал свёрток в фольге. — Держи, с курицей. Ты ж тут сутки один в этом склепе сидишь, одичаешь поди.

Свёрток был ещё тёплый, и я сел рядом с Валерой на бордюр, прежде чем развернуть.

— Спасибо, Валер. Не стоило.

— Стоило, не стоило, ешь давай.

Есть мне не хотелось совсем, от запаха курицы даже тошнота подкатила к горлу. Вот только Валера купил её на свои, а деньги у него лишними не бывают. Да и на одном кофе я до утра не дотяну, просто свалюсь где-нибудь посреди обхода. Поэтому я откусил через силу и жевал, пока курица во рту не стала безвкусной.

Валера тем временем молчал, хотя обычно его было не заткнуть. Наверное, ждал, пока я начну есть.

— Я чего приехал-то, — шлем у него в руках наконец замер. — Увольняюсь я, Лёх.

Кусок встал у меня поперёк горла, и проглотить его удалось не сразу.

— С чего вдруг?

— Пахомов меня на Толиковы смены поставил, слыхал? Сутки тут, сутки на байке, потом опять тут, — он загибал пальцы и по его лицу было видно, что мужик явно не в восторге от происходящего. — Я вчера сел и посчитал. Если на байке ездить без выходных, выходит почти вдвое против здешнего. Ну а тут что? Сиди, штаны протирай за копейки.

Отвечать я сразу не стал и откусил ещё раз, чтобы было чем занять рот. Он и сейчас так ездит, просто половину суток спит сидя у мониторов. Только смолоду всё кажется, что сдюжишь.

— Так ты долго не протянешь.

— Да мне сейчас надо, понимаешь? Не потом, а сейчас, — он махнул рукой в сторону дороги. — У бывшей за два месяца алименты висят, она уже юристом грозится. Мне тридцать четыре, Лёх. Сижу иногда и думаю, где я свернуть не туда успел, и хоть убей, не понимаю.

Сказал он это со смешком, а смотрел при этом не на меня, а на баки. Своё место, где я свернул, я-то помнил хорошо, только рассказывать про него Валере не собирался. Глядел я туда же, куда и он, и дожевал шаурму до самой фольги, хотя последний кусок пришлось проталкивать силой.

— Пахомову сказал? — я скомкал фольгу в шарик и бросил в урну, попав с первого раза.

— Завтра скажу, — Валера поднялся и отряхнул штаны. — Тебе первому, потому что мои сутки на тебя и лягут, пока нового не найдут. Ты уж не обижайся.

Лишние смены были мне сейчас совсем не с руки. Попросить его подождать хоть месяц я бы всё равно не смог, да и права у меня такого не было. Из всех на этой работе разговаривал я, считай, с одним Валерой, а скоро и его тут не будет.

— Не обижаюсь, — сказал я и встал вслед за ним. — Езди аккуратней только.

— Да я ж как черепаха, — отмахнулся он и натянул шлем. — Ну, не скучай тут.

Мотоцикл завёлся с третьего раза, и Валера укатил в двадцать минут четвёртого. Уходить я не спешил и достал сигарету, раз уж после еды. На первой же затяжке меня скрутило кашлем так, что пришлось согнуться пополам. Я отдышался, курнул ещё пару раз, после чего затушил сигарету об асфальт и пошёл внутрь.

После шаурмы за дубинку браться сразу не хотелось, поэтому в каптёрке я решил пока заняться нитью.

На фронте мы ставили растяжки на каждой тропе, чтобы никто не подошёл к нам незамеченным. В темноте на площадке мне такого и не хватало. Про каждого рогатого я узнавал по шарканью, да и то, когда он был уже в паре шагов.