Просто Игрок I (СИ), стр. 17

Слова встали где-то у самого корня языка, и я закашлялся, да так, что согнулся на стуле пополам. Кашель шёл из самой груди и драл её так, что в глазах поплыло, а на рукаве, когда я наконец отнял его ото рта, остался кровавый след.

Лапин всё это время сидел не шевелясь, потом достал из-под стола бутылку воды, свинтил крышку и поставил её передо мной.

— Попейте, — сказал он, когда я отдышался. — Ладно, этот вопрос я вам больше задавать не буду.

Пил я долго, мелкими глотками, потому что иначе вода шла не туда. И только поставив бутылку, сообразил, что он ни капли не удивился, даже когда я кашлял кровью. Выходит, ждал он ровно этого, и спросил, чтобы посмотреть, что со мной будет.

— Скажу вам одно, а вы уж сами решайте, про вас это или нет, — Лапин помолчал. — Охрана на объекте стоит, чтобы замечать. Заметь кто-то в ту ночь, что здесь неладно, да доведи дело до конца, и две женщины сегодня пришли бы на работу. А Гусев сидел бы дома, а не лежал на аппарате.

Я опустил глаза на бутылку и так и не поднял их. Окно у касс я помнил до последней строчки, и что там было написано про выход, помнил тоже.

— Теперь о другом, — сказал он чуть погодя. — Судимость у вас погашена, это я знаю — Игорь Валерьевич рассказал. Только если на вас придёт хоть одна бумага, участковый слово «погашена» читать не станет, он станет читать сто восьмую. Подерётесь где-нибудь, или соседка напишет, что вы опять в крови по подъезду ходите, и он к вам придёт на беседу, соседей опросит, на работу позвонит. Сделать он вам ничего не сделает, только жить станет неудобно, и Пахомову вашему тоже. Я этого не хочу, поверьте.

Про Пахомова он сказал не просто так. Место у Игоря Валерьевича и без меня сейчас висело на волоске, а тут ещё и я со своими падениями.

Лапин достал из нагрудного кармана визитку, дописал на обороте номер от руки и положил передо мной рядом с бутылкой.

— Это мой номер. Если надумаете поговорить, звоните в любое время. А поговорить мы с вами ещё поговорим, так или иначе.

Визитку я взял левой рукой и сунул в карман куртки. О чём с ним говорить, если на первом же слове меня сгибает пополам, я не знал. Только и он, похоже, это знал не хуже меня.

Лапин встал, открыл дверь и выглянул в коридор.

— Игорь Валерьевич, забирайте.

…

Вывел меня Пахомов не к главному входу, а через служебный и за угол, к мусорным бакам, где у нас обычно курят продавщицы. Толпы отсюда видно не было, только край серого тента да минивэн на газоне, у которого всё так же тарахтел генератор.

Сигареты я достал левой рукой, вытряхнул одну и прикурил, а Пахомов посмотрел на пачку и протянул руку.

— Дай одну.

— Вы ж бросили?

— Бросил, — согласился он и всё равно взял. — Три года как. Ничего, сегодня можно.

Курил он неумело, часто затягивался и выпускал дым почти сразу, потом полез во внутренний карман и достал бумажник.

— Такси сколько вышло?

— Не смотрел.

— Как не смотрел? — он даже сигарету опустил. — Ладно, на, — и сунул мне пятисотку. — Если не хватит — скажешь.

Брать я не хотел, денег пока хватает, только объяснять это Пахомову было бы ещё хуже, чем взять. Так что пятисотку я сунул в карман, к визитке.

— Закрыли нас, Лёш, — сказал Пахомов и кивнул на тент. — Опечатали всё, дело завели, раз люди погибли. Сейчас экспертиза, потом пожарные своё скажут, а потом, говорят, суд, и суд может закрыть до трёх месяцев. Официально до выяснения причин отравления, а какие там причины, никто толком не знает. Приборы эти ихние ноль показывают, я сам слышал.

Он затянулся, закашлялся с непривычки и сплюнул в сторону баков.

— Смены у нас остаются, ты не думай. Объект закрыт, только охранять его всё равно надо — там товар в гипермаркете на миллионы стоит, оборудование, кассы, опечатанное всё. Так что график тот же, в четверг в восемь заступаешь. А вот что собственник потом скажет, это вопрос. После такого он запросто может договор с конторой расторгнуть и взять других, и тогда без работы останемся все мы, от тебя до меня.

Слушал я его и курил. Чем тут поможешь, я не знал, да он и не просил, ему просто надо было кому-то это сказать.

— Похудел ты, — Пахомов вдруг оглядел меня с головы до ног. — Куртка висит, как на вешалке. Ты ешь вообще?

— Ем.

Он хмыкнул и не поверил, только спорить не стал. Докурил до самого фильтра, затушил окурок о край бака и повернулся ко мне.

— Я запись видел, Лёш, — сказал он. — Он при мне её смотрел. Идёшь ты по галерее, и на третьем шаге тебя нет. Три часа нет, а потом стоишь на том же месте, с носом этим. Ты куда там делся?

Врать Пахомову мне хотелось меньше всего. Только правду я бы и начать не успел, наверху мне одного раза хватило, а мяться да отводить глаза было бы ещё хуже. Тогда бы он решил, что я прячу от него что-то похуже запоя.

— Камеры барахлили, Игорь Валерьевич, — сказал я. — Я утром архив открыл, а там рябь на всех шестнадцати, ещё подумал, что регистратор опять подвис. А так всё нормально было — обходы по графику, ни души, тишина. Нос вот только на плитке разбил, да и то уже под утро.

Пахомов долго смотрел на меня и молчал. Спина под курткой на ветру успела остыть, и меня передёрнуло, так что руку пришлось прижать к животу покрепче.

— Барахлили, — повторил он. — Ну пусть барахлили. Я тебе не следователь, Лёш, протокол на тебя мне не писать. Мне с тобой работать.

Больше про запись он не спрашивал, только вздохнул и сунул руки в карманы.

— Этот-то чего от тебя хотел? Долго вы там сидели.

— Да про то же, что и следователь, — сказал я. — Когда заступил, когда сдал, что видел. Про Толика спрашивал, про Люду, про камеры эти. Ещё спросил, где я сегодня утром был, раз рука у меня такая, и сказал врачу её показать.

Про визитку в кармане и про то, как меня наверху согнуло пополам, я рассказывать не стал.

— А с рукой-то что? — Пахомов только теперь толком на неё посмотрел. — Опять поскользнулся?

— Опять. Утром во дворах, когда в магазин шёл, там после дождя лужи по колено, ну и…

— Ты у меня за два дня второй раз поскальзываешься, — перебил он. — Скоро я тебя в каске на смену ставить буду.

Он оглядел меня ещё раз, с куртки до разбитого носа, и шутить ему, похоже, сразу расхотелось.

— Бледный ты, Лёш, как стенка. Сходил бы в больницу, провериться как следует, а то нос, рука, похудел вон… — он махнул рукой. — Ладно. В травмпункт сходи обязательно, сегодня же. С такой рукой я тебя на смену не пущу, да и объект сейчас сам видишь какой. И скажи им там, чтоб в карте записали, что травма бытовая. А то начнут потом выяснять, не на работе ли ты её получил, и конторе ещё и это припишут.

Про больницу я промолчал, а про травмпункт сказал, что и сам туда собирался, как отсюда выйду.

— Вот и иди, — Пахомов глянул на тент, потом на часы. — А мне ещё до вечера тут торчать да собственнику отзваниваться. В четверг в восемь жду, и чтоб без новых падений.

Он ушёл обратно к служебному входу, а я докурил, бросил окурок в бак и пошёл к остановке.

…

Маршрутка подошла минут через десять, набитая, так что сесть мне удалось только на откидное сиденье у двери. Мелочи у меня не было, одна пахомовская пятисотка, и водитель, пока отсчитывал сдачу, ворчал, что с утра все как сговорились ездить с крупными. Сдачу он сунул мне горстью, половину десятками, и одна укатилась под сиденье, только лезть за ней с моей рукой я не стал.

На каждой кочке кисть дёргало до самого локтя, и я держал её у живота и смотрел в окно, пока на следующей остановке не зашла женщина с двумя пакетами из «Магнита». Над головой у неё висела единица.

Смотрел я на эту единицу, видать, дольше, чем прилично, потому что женщина покосилась на мой нос и отвернулась к окну.

Дальше я уже смотрел не в окно, а бегал глазами по салону. У пацана в наушниках, который сидел через проход и листал телефон, тоже висела единица, у мужика в рабочей куртке у передней двери двойка. В центре народу набилось столько, что стояли уже в проходе, и я насчитал ещё двоих, девушку с мокрым зонтом и деда с палочкой, у обоих по единице.