Просто Игрок I (СИ), стр. 16

Ручку я взял левой, и буквы поехали вкривь, так что следователь посмотрел сначала на подпись, потом на мою руку.

— А правая что?

— Не гнётся пока, — сказал я и приподнял её с колена.

— Ладно, это потом, — он перевернул страницу и заглянул в какую-то бумажку сбоку. Видать, Пахомов ему уже всё рассказал. — Двадцатого вы заступили в восемь утра, двадцать первого в восемь сдали смену Гусеву. Всё верно?

— Верно.

— Гусева хорошо знаете?

— Сменщик.

Следователь положил ручку и потёр глаза.

— Алексей Николаевич, вы у меня свидетель, а не обвиняемый. Чего вы мне по слову выдаёте, как на допросе? Мне тут до вечера ещё человек пятнадцать слушать, давайте по-человечески, а то я из вас клещами тяну.

Прав он был, чего уж там.

— Нормальный мужик, без закидонов, — сказал я. — На пересменке минут десять видимся, журнал подпишем, пару слов скажем, и по домам. Выпивши на смену ни разу не приходил, опаздывать тоже не опаздывал. В то утро он ещё спросил, кто мне нос разбил, посмеялся да сел принимать. Про реанимацию мне Игорь Валерьевич по телефону сказал.

На последнем слове в груди засвистело, и пришлось откашляться в рукав. Следователь подождал, пока я закончу, кивнул и записал.

— А кассиршу, Людмилу? Её знаете?

— В лицо, как и всех на первом этаже. Она всегда первая здоровалась, мы же мимо касс на обходе ходим. Двадцатого днём видел её за кассой, бледная была какая-то. А вечером Тамара Ивановна, уборщица наша, рассказывала, что у неё с утра голова раскалывается. И кассы на второй линии весь день виснут, продавщицы ругались, что покупатели очередь до гипермаркета собирают.

— Тамара Ивановна, а фамилия?

— Вот фамилии не знаю. Мы все её по имени-отчеству зовём.

— Тамара Ивановна, — повторил он, записывая. — Найдём.

Потом перевернул лист и тем же голосом, что и про кассы, спросил:

— С трёх сорока до шести пятидесяти двадцать первого числа не писала ни одна камера. Вам это известно?

Ручку над бумагой он при этом задержал, и вот тут я понял, что про кассы и про Люду было так, для разгона. Архив я смотрел сам в то же утро, а в нем видно, кто и когда его открывал. Скажи я «не знал», он бы достал распечатку и спросил, зачем я вру, а там и до остального недалеко.

— Известно. Утром увидел перед сдачей смены. Включил архив глянуть, а там рябь на всех шестнадцати.

— Увидели, — повторил он и в первый раз посмотрел мне прямо в глаза. — Три часа все шестнадцать камер не пишут, охранник это видит и ставит в журнале прочерк. Почему?

Глаза я не отвёл. Смотрел он так, будто ответ уже знает и ждёт только, совпадёт или нет.

— Думал, сбой. Регистратор у нас старый, подвисает. Решил, что техник придёт и посмотрит.

— Техник, — сказал он и снова уткнулся в бумагу.

Писал он долго и без остановки, а я сидел и думал про Пахомова. Он меня под свою ответственность брал, никто больше не взял, а я ему, выходит, этим прочерком ещё и подсобил. Строчка эта ему ещё аукнется, тут и гадать было нечего.

— Сегодня с шести до восьми утра где были?

— Дома. Не спалось, сидел на кухне, а как рассвело, вышел в «Перекрёсток» у стадиона. Кофе у меня кончился.

Сказал я это быстрее, чем подумал, и только потом сообразил, что до «Перекрёстка» так и не дошёл.

Тот, что у окна, впервые за всё время чуть повернул голову.

— Рано вы по магазинам, — сказал следователь без всякого интереса, так, для порядка, и записал. — Ну и рука. И нос заодно.

— Руку я сегодня утром ушиб, когда в магазин шёл. Дворами срезал, а там после дождя лужи по колено, вот я на мокром и поскользнулся. Руку подставить успел и всем весом на кисть пришёлся. А нос я ещё на смене разбил — у касс плитку намыли, ну и приложился.

За утро я говорил про «упал» уже третий раз, и самому надоело это слушать.

— То есть падаете вы регулярно, — хмыкнул он, но и это записал слово в слово и больше ничего не спросил.

Потом развернул ко мне протокол. Я прочитал, что с моих слов записано верно, и снова расписался левой, так же криво. Следователь собрал бланки в папку, кивнул тому, что у окна, и вышел, а дверь за собой прикрыл неплотно. Стало так тихо, что свист у меня в груди я слышал сам.

Тот, что у окна, ещё постоял, будто ждал, пока шаги следователя стихнут в коридоре, потом прошёл к столу и сел на его место. Бланков перед собой не положил, а ручку, которую следователь оставил, медленно отодвинул на самый край.

Свет теперь не бил мне в глаза, и я разглядел его как следует. Мужику лет под сорок, стриженный коротко, лицо обветренное, в мелких морщинах у глаз, а куртка на нём была форменная, МЧСовская.

— Лапин Сергей Дмитриевич, Центр мониторинга техногенных рисков, — сказал он и раскрыл корочку, только всего на секунду, так что разобрал я лишь герб да буквы МЧС. — Я не следователь, Алексей Николаевич, и подписи ваши мне не нужны. Он своё пишет, а мне надо понять, что здесь случилось, пока где-нибудь ещё так же не надышались. Так что поговорим без протокола, по-простому.

Про такой центр я до сегодняшнего дня и не слышал, только объяснять он ничего не стал и сразу перешёл к делу.

— Вы сказали, что сегодня утром в «Перекрёсток» ходили. Что купили-то?

Спросил он это так, будто мы с ним в очереди у кассы стоим, и я уж было открыл рот, как вспомнил, что никакого кофе я так и не купил.

— Ничего не купил, — сказал я. — Хотел кофе взять растворимого, какой подешевле, только до магазина не дошёл — как руку ушиб, не до кофе стало, развернулся и домой пошёл.

— Я почему спрашиваю, — Лапин сложил руки на столе. — У стадиона камеры на каждом углу, в самом магазине тем более. Если бы вы там были, я бы это за полчаса проверил, и спрашивать мне было бы нечего. А так выходит, что ходили вы за кофе, упали во дворах, и вернулись домой. На подъезде у вас камера есть?

— Есть, на домофоне.

Он кивнул, будто ничего другого и не ждал, и больше про неё не спрашивал. Только мне этого хватило. Мимо той камеры я сегодня выходил два раза: первый раз налегке, в ветровке, а второй раз с рюкзаком. Вернулся я часа через три и, если Лапину эта запись понадобится, к вечеру она будет у него.

— Так и было, — сказал я, и голос у меня вышел хриплый, так что пришлось откашляться.

— Запись двадцать первого я смотрел, — сказал он, будто про кофе и не спрашивал. — Там вы с разбитым носом и в рваной куртке. Сегодня у вас рука, и прошли между этим всего сутки. Я за пятнадцать лет в МЧС насмотрелся, как люди падают, и так, как вы, падают редко. Обычно, когда человек за сутки дважды так приложился, он или пьёт, или его кто-то бьёт.

— Не пью я, — сказал я. — С весны ни капли — Игорь Валерьевич подтвердит, он меня каждую смену проверяет. И не бьёт меня никто. Какие-то черные дни пошли, вот и всё, сам не рад.

Дослушал он до конца, а верит или нет, по лицу было не понять. Потом он глянул на мою руку.

— Руку врачу покажите, это я вам без всякой задней мысли говорю. От ушиба кисть так не раздувает.

— Схожу в травмпункт, как отсюда отпустят.

Он помолчал и посмотрел на меня, а потом чуть выше, куда-то над моей головой, всего на секунду, и снова в глаза.

— Теперь главное, и я спрошу один раз, — сказал он. — Двадцать первого с трёх сорока до шести пятидесяти камеры вас не видят, а в шесть пятьдесят вы стоите посреди галереи с разбитым носом, и никто не видел, как вы туда пришли. Где вы были эти три часа?

Отвечать надо было сразу, пока он смотрел, и я начал с того, что заготовил ещё в такси:

— На обходе был, — сказал я. — У нас обходы по графику. Сначала первый этаж, потом второй, потом третий, и если на каждом не торопиться…

Дальше я не договорил. Над головой у меня висела пятёрка, и видел он её с той минуты, как я вошёл. Какие тут обходы, если он и без меня знает, где я был, а спрашивает только затем, чтобы я сам сказал? Раз уж знает, то и врать ему было глупо.

— Вы же и сами знаете, что там… — начал я, и на этом горло перехватило.