Просто Игрок I (СИ), стр. 15

Про выплеск мне ведь писали ещё там, у касс, когда я на ногах едва стоял и прикидывал, успею ли к восьми сдать смену. Написано было, что сила снижена, и я тогда решил, что раз снижена, то и бояться нечего, ткнул в выход и пошёл к себе в каптёрку смотреть камеры. А без пяти восемь пришёл Толик, расписался в журнале, что принял, и просидел потом сутки на том самом посту, где в то утро вполне мог сидеть и я сам.

Сигарета тем временем догорела почти до фильтра, а затянулся я, выходит, всего раз.

— Лёш, ты слышишь меня вообще? — Пахомов, видать, решил, что связь оборвалась. — Тут люди из МЧС, ты им нужен прямо сейчас. Бери такси, я потом отдам за него деньги, только чтоб через двадцать минут был здесь.

— Буду, — сказал я.

Он сразу отключился, а я ещё посидел немного и затушил окурок о блюдце.

Ветровка на стуле для такого дела не годилась, рукав у неё так и висел распоротый, а куртку я порвал ещё у касс. Пришлось лезть в шкаф в прихожей, где за зимним пуховиком висела старая тёмно-синяя куртка, в которой я ходил ещё до фронта.

Надевал я её так, как когда-то учили — сначала на больную руку, потом уже на здоровую, и всё равно, пока застегнул молнию одной левой, взмок от боли. Куртка при этом сидела мешком и болталась в плечах, хотя раньше она на мне едва сходилась. Похудел, выходит, а я и не замечал.

Сигареты я переложил из ветровки в карман, туда же сунул зажигалку. Ботинки после гаражей так и стояли у двери мокрые, только других у меня не было, так что обулся в них, а шнурки завязывать не стал и заправил внутрь.

Рюкзак с булавой брать не стал — пускай гудит тут одна.

Такси вызывал уже на лестнице. Приложение на моём Редми грузилось так долго, что до второго этажа я успел спуститься раньше, чем оно показало машину. Цену смотреть не стал — Пахомов всё равно обещал потом отдать, так что я ткнул в заказ и пошёл вниз.

Машина подъехала минуты через три, серая, с помятым задним крылом. Водитель глянул на мой нос в зеркало, потом на руку, которую я пристроил на колене, и сделал радио потише.

Ехали мы молча, пока не встали на светофоре. Водитель ещё раз глянул в зеркало и кивнул на руку.

— На работе, что ли?

— Упал, — сказал я.

— Бывает, — он побарабанил пальцами по рулю. — Я раньше тоже всё падал — то с лестницы, то на ровном месте, жена уже и не спрашивала где. А потом завязал, и как рукой отвело, седьмой год пошёл. И прикинь, ни разу больше не упал.

Сказал он это вроде бы к слову, про себя, и тронулся на зелёный, только я всё равно отвернулся к окну.

На фронте я привык в машине смотреть не на дорогу, а по сторонам, по крышам, окнам и кустам вдоль обочины, потому что оттуда и прилетало. Дома эта привычка так и осталась, только высматривать было некого. А теперь, выходит, было кого, и я смотрел на людей на остановках и у переходов, не висит ли над кем цифра. Только ехали мы быстро, лица мелькали одно за другим, и ни над кем я ничего разглядеть не успевал.

…

Таксист высадил меня у поворота на парковку, потому что дальше было не проехать. Поперёк въезда стояла машина ДПС, за ней всю парковку перетянули лентой, а вдоль неё прямо по газону стояли чёрные машины и два минивэна с тонированными стёклами.

У ленты толпились люди: мамочки с колясками, пенсионеры с сумками на колёсиках, пацаны на самокатах. Почти у всех в руках были телефоны, снимали кто тенты у входа, кто людей в белом. Говорили вполголоса, как в очереди в поликлинике, и из обрывков я разобрал только «отравились», «ночью от тараканов травили, вот и надышались» и «двоих вынесли, я сама видела».

Горелым пластиком пахло даже здесь, у ленты. Люди в белых костюмах выносили через боковую дверь чёрные мешки, по два в руках, и грузили их не в машины МЧС, а в минивэн. Полицейские вдоль ленты стояли молча и смотрели не на здание, а на толпу, и один из них медленно снимал её на телефон слева направо.

Чуть в стороне, у остановки, прямо на бордюре сидела женщина в пуховике, а мужик рядом держал её за плечи. Она всё смотрела на тенты и ничего не говорила.

Пахомов ждал меня у самой ленты, в расстёгнутой куртке, бледный, и, пока я шёл к нему, успел ещё раз посмотреть на часы.

— Двадцать две минуты, — сказал он вместо приветствия и тут же махнул рукой. — Ладно. Пошли, нас ждут.

Он глянул на мою руку, открыл было рот, только так ничего и не сказал. Пока мы шли вдоль ленты, на меня оборачивались, и за спиной кто-то сказал «охранник ихний», а потом ещё что-то про нос. У ленты стоял капитан полиции, и Пахомов бросил ему «это наш», после чего тот приподнял ленту, даже не спросив у меня документов.

За лентой разом стало тише. Толпа осталась гудеть позади, а здесь слышно только, как у минивэнов тарахтит генератор да у кого-то шипит рация.

К главному входу нас не повели, его закрывали высокие серые тенты, так что пошли вдоль стены к служебному. У двери стояли двое в белых костюмах, без масок, парень и женщина с планшетом, и о чём-то говорили вполголоса. Над головой у парня висело девять, а у женщины одиннадцать.

Шаг я всё-таки сбавил. Цифры висели точно так же, как над рогатыми, только эти двое были самыми обычными людьми и стояли себе у двери, будто на перекуре.

Парень поднял глаза, но смотрел он не на меня, а куда-то над моей головой, после чего тронул женщину за локоть. Та глянула туда же и что-то отметила в планшете.

Пахомов ничего этого не заметил, открыл дверь и пропустил меня вперёд.

В коридоре дверь каптёрки, как и всегда, упиралась в тумбочку и была наполовину открытой. На мониторе вместо шестнадцати квадратов был один на весь экран, и посреди галереи на нём стоял я, с разбитым носом и в порванной куртке. Я отвёл глаза и пошёл дальше за Пахомовым.

Администрация у нас на втором этаже, и на площадке между пролётами пришлось остановиться, потому что в груди опять засвистело. Пахомов шёл впереди медленно, то и дело оглядываясь, но торопить не стал.

Он постучал и открыл дверь. За столом сидел мужчина в сером костюме и раскладывал перед собой бланки, а у окна, спиной к свету, стоял ещё один, и над головой у него висело четырнадцать.

Мужчина поднял голову и оглядел меня всего, от носа до ботинок с заправленными шнурками, а потом назвал должность и фамилию, которую я тут же забыл. Выглядел он так, будто на ногах с шести утра, да так оно, видать, и было: у локтя стояли два пустых стаканчика из-под кофе, а телефон на столе то и дело загорался, только он на него даже не смотрел.

— Садитесь, Алексей Николаевич, — следователь кивнул на стул напротив.

— Подождите в коридоре, — сказал тот, что у окна, даже не повернувшись, и Пахомов вышел, так ни на кого и не посмотрев.

Стул был низкий, на колёсиках, и я садился на него медленно, потому что поясницу после гаражей так и не отпустило. Руку пристроил на колено ладонью вверх, так пальцы хоть меньше дёргало. Жалюзи в кабинете были опущены наполовину, было душно, и горелым пластиком тянуло даже сюда, на второй этаж. Куртку я надел не по погоде, так что спина под ней взмокла ещё на лестнице.

Того, что у окна, я толком разглядеть не мог. Свет шёл у него из-за спины, лицо оставалось в тени, и видно было только, что стоит он, сунув руки в карманы, да цифру над головой. Смотрел он вроде бы на парковку, а мне всё равно казалось, что на меня.

— Паспорт с собой?

— Дома остался, не подумал как-то. Позвонили, сказали срочно, я и поехал в чём был.

— Ну конечно, — следователь вздохнул и подтянул к себе бланк. — Тогда со слов. Потом по базе сверим, и если что не так, вызовем ещё раз.

Я назвал фамилию, год рождения и адрес, он записал, а на месте работы только усмехнулся: это он, мол, и сам знает. Потом он зачитал мне права, и видно было, что за утро он их читал уже раз двадцать. Дошёл он и до статьи за ложные показания.

— Это вы поняли? Врать нельзя, отказываться тоже, а против себя можете не говорить. Распишитесь вот тут, что предупреждены.

С допросами я был знаком и одно запомнил крепко: отвечаешь только на то, что спросили, и ни словом больше. Только тогда скрывать мне было нечего, а теперь выходило наоборот: соврать я мог, а вот сказать правду у меня бы не вышло, сколько не пытайся.