Просто Игрок I (СИ), стр. 14

Всё, что было в кармане, вместе с тем, что лежало под сахарницей, я пересчитал дважды, слюнявя палец, как хозяйка, и оба раза вышло пятьдесят шесть тысяч сто. Хозяйке первого числа хватало с запасом, и Никите в этот раз можно отправить не тысячу.

Монеты я ссыпал в пустую кружку, а с мутью и кожей решил разобраться потом, когда хоть немного отлежусь, благо, двое суток в запасе у меня ещё было.

Телефон так и лежал на столе, где я бросил его ночью, когда он сел. Я воткнул его в зарядку и, пока на экране не загорелся логотип, пошёл в ванную смывать с лица кровь.

…

К одиннадцати у «Рассвета» стояло уже семь чёрных машин и два таких же минивэна, причём заезжали они прямо на газон, потому что парковку перегородили лентой. Вход в центр и всю кассовую линию закрыли высокими серыми тентами, так что с улицы видно было только, как за ними ходят люди в белых защитных костюмах.

Внутри эти же люди скребками срезали со стыков плитки и со стоек зелёные наросты, складывали их в чёрные мешки, и тут же уносили через служебный вход. Вторая касса от края выгорела до каркаса, потолок над ней почернел, и по всему первому этажу тянуло горелым пластиком.

Пострадавших увезли ещё утром. Сейчас сотрудники МЧС выносили к служебному выходу двое носилок под простынями, которые до сих пор не отдавали, пока не отработают следователи.

Двое в форме МЧС ходили вдоль касс с приборами и то и дело смотрели на экраны.

— Ноль, — сказал один, постучав по своему прибору ногтем. — Опять ноль, как и в прошлый раз.

— Пиши утечку, — ответил второй, не поднимая головы. — Отравление неустановленным веществом.

Над головами у этих двоих ничего не висело. Зато у высокого парня в белом костюме, который стоял у стеклянной стены гипермаркета и просто смотрел на кассы, висело девять, а у женщины с планшетом у банкомата одиннадцать.

Лапин смотрел на всё это из каптёрки, через шестнадцать квадратов на мониторе. Дверь в каптёрку упиралась в тумбочку и дальше половины не открывалась, так что следователь, которого привезли из управления, стоял в коридоре и заглядывал внутрь через щель — заходить без приглашения он не стал.

Над головой у Лапина висело четырнадцать, только видеть это здесь могли от силы трое.

В щель заглянул капитан полиции и спросил, пускать ли к ленте прессу.

— Нет, — ответил Лапин, не оборачиваясь, и капитан исчез, даже не переспросив.

Пахомов стоял рядом со стулом, бледный, в расстёгнутой куртке, и в который раз прижимал к уху телефон. Выслушав одно и то же, он сбросил вызов и тут же набрал снова.

Утреннюю запись Лапин посмотрел уже дважды. В шесть пятьдесят две в кадре четвёртой камеры по галерее шли две уборщицы со своими тележками, а за второй кассой кассирша в форменном жилете что-то доставала из сумки. Потом все шестнадцать квадратов разом ушли в белый шум, и он держался одиннадцать секунд.

Когда картинка вернулась, уборщицы лежали на полу у тележек, над второй кассой уже искрило, а кассирши в кадре не было.

— Люда это, — сказал Пахомов, хотя его никто не спрашивал. — С касс, она всегда пораньше приходит.

Лапин перемотал на одиннадцать секунд назад и прогнал запись покадрово. Ни до одной двери за эти секунды она дойти не могла.

После этого он сам, ни у кого не спрашивая, открыл архив за двадцать первое. Искал он там то же, что видел утром, и нашёл сразу, ведь на всех шестнадцати квадратах с трёх сорока до без десяти семь шла серая рябь. Такую рябь Лапин видел не в первый раз и знал, что пока она идёт, кто-то есть внутри.

На четвёртой камере в три тридцать девять по галерее шёл охранник с фонарём, дошёл до островка с чехлами и на третьем шаге пропал вместе с картинкой. В шесть пятьдесят рябь кончилась, и охранник стоял на том же месте, только нос у него был разбит, а рукав разорван.

Лапин остановил кадр и наклонился к экрану.

— Кто это?

— Кондратьев, — Пахомов сглотнул. — Алексей Николаевич наш, ночная смена.

— Журнал.

Пахомов сам раскрыл перед ним журнал на двадцать первом. В графе «сдал» стояла роспись, а в графе происшествий прочерк. Лапин провёл пальцем по прочерку и поднял глаза, и Пахомов тут же заговорил, хотя его ни о чём не спрашивали.

— Я его утром видел, с этим вот носом. Сказал, что поскользнулся, я и подумал, что опять запил. Он у нас с весны работает. С фронта как вернулся, почти год пил, а до фронта сидел по сто восьмой, но судимость погашена. Никто его брать не хотел, я сам взял, под свою ответственность, и за всё время ни одного замечания, ни разу даже не опоздал.

— Где он сейчас?

— Выходной у него. Трубку не берёт, я с восьми звоню.

— Он мне нужен здесь, — Лапин снова повернулся к монитору, где охранник на стоп-кадре так и стоял посреди галереи. — Сегодня. Звоните, пока не возьмёт.

Пахомов кивнул и опять набрал номер, прижав телефон к уху так, что у него побелели пальцы. В этот раз вместо «абонент недоступен» в трубке пошли гудки.

Глава 7

В ванной я первым делом сунул лицо под кран, и вода в раковине сразу стала розовой от крови. Смылась она, правда, быстро, так что умываться долго не пришлось. Зато нос за утро распух ещё сильнее, и трогать его я не стал — хватило и того, что видел в зеркале.

Полотенце на кисти за это время нагрелось и подсохло по краям. Я размотал его, намочил под холодной водой, отжал о край раковины и замотал обратно. Кисть под ним была всё такая же синяя, и пальцы сгибаться не хотели, сколько я ни пробовал. Сама она вряд ли пройдёт, так что в травмпункт сходить всё-таки придётся — пусть хоть снимок сделают, не сломал ли я чего.

На кухне поставил чайник и, пока он булькал, сидел у окна и смотрел во двор, где дворник сгребал к бордюру первые листья. Опять, выходит, пить мне чай, хотя из дома я выходил вообще-то за кофе и чем-нибудь сладким… Сходил, называется, за кофе.

В пакете на столе нашёлся подсохший кусок батона. Я смазал его маслом, откусил раз, пожевал и положил обратно, потому что дальше не лезло. Списать бы это на то, что с гаражей только вернулся, да не выходило, потому что есть мне не хотелось уже которую неделю, а сил с каждым днём оставалось всё меньше.

По-хорошему надо бы сходить провериться, сдать анализы да сделать снимок, посмотреть, что там у меня внутри творится. Вот только с каким лицом я туда приду, если сам же отказ подписал и место своё отдал? О той подписи я не жалел, так что и думать тут нечего.

Щелчок чайника вывел меня из мыслей. Налил себе крепкого чаю, а кисть положил перед собой на клеёнку, так её хоть меньше дёргало. Булава на другом краю стола всё так же мелко гудела рядом с бутылкой.

Телефон к этому времени уже включился. На экране висела эсэмэска от оператора о том, что пока я был недоступен, мне звонили двенадцать раз, а под ней ещё один свежий пропущенный, и все от Пахомова. Решить, перезванивать или нет, я так и не успел, как телефон зазвонил снова.

Я взял трубку левой, потому что правой её было всё равно не удержать.

— Лёш, ты где вообще? — Пахомов даже здороваться не стал, и голос у него был такой, какого я за полгода ни разу не слышал. — Беда у нас. Утром, ещё до открытия, на первом этаже чем-то отравились, надышались какой-то дряни, а чем, толком никто не говорит.

Он замолчал, будто собирался с духом, а потом заговорил дальше, уже сбиваясь.

— Нина с утренней насмерть, и вторая с ней, новенькая, как её… — как её звать, он так и не вспомнил, поэтому бросил попытки. — Люду с касс найти не могут. По камерам пришла, а куда потом делась — непонятно. Толика на скорой увезли, он сейчас на ИВЛ. Врачи говорят, что выкарабкается, только кто их знает, врачей этих.

Я слушал и молчал, а сам смотрел на булаву, которая всё так же гудела на краю стола.

Сигареты так и лежали в кармане ветровки, которая висела на спинке соседнего стула. Прижал телефон плечом к уху, вытащил одну левой и прикурил прямо тут, за столом, хотя в этой квартире не курил ни разу с тех пор, как её снял.