Туманная жизнь. Том 1 (СИ), стр. 9

Дверь захлопнулась почти перед её мордой.

Снаружи ударило так, что створка вздрогнула, а я плечом влетел в сундук и тут же загнал его обратно под дверь.

Тварь билась снаружи, скребла когтями, щёлкала пастью у щели, но внутрь не попала.

Когда удар снаружи на миг ослаб, я успел вбить первый засов, потом второй, и только после этого позволил себе выдохнуть.

Я стоял, тяжело дышал, смотрел на мёртвую тушу у ног и понимал, что план сработал. Хреново и на соплях, но сработал.

Дальше началась работа.

Я положил ладонь на тушу и потянул силу. На этот раз поток пошёл легче. Не мягко, конечно, но уже без того ощущения, будто я протаскиваю раскалённую проволоку через гнилую солому.

Каналы сопротивлялись, ныли, местами давали болью так, что хотелось отдёрнуть руку, но держали.

Тренировка не сделала из этого тела нормального мага, зато убрала часть самой паршивой кривизны, и сейчас это чувствовалось.

Источник начал наполняться: с половины поднялся выше, потом почти дошёл до полного.

Брать дальше было некуда.

Остаток можно было пустить в работу с сетью, но с каналами уже нельзя было давить грубо.

Они держали, но держали как старая дверь на двух честных петлях: вроде стоит, но лучше не хлопать.

Я сел, выдохнул и пустил силу по кругу.

Сначала медленно, потом чуть плотнее. Теперь задача была довести каналы хотя бы до состояния, при котором каждая новая порция силы не будет ощущаться как попытка протащить телегу через игольное ушко.

Когда источник просел примерно до двух третей, я остановился, потом снова взялся за тушу. В ней ещё оставалось немного силы, и я вытянул остатки уже почти насухо.

Я снова прогнал силу по каналам.

К тому моменту, когда я закончил, тварь была пустой, источник снова держался примерно на двух третях, а каналы стали чуть ровнее.

Чуть — смешное слово, но если выбирать между «чуть лучше» и «так же паршиво, как было», я выбирал первое.

Я прислушался к телу и поморщился. Работы — гора, радости — чайная ложка, но схема работала. Ловушка работала. Сила добывалась. Каналы, как ни странно, поддавались. Это уже было не просто выживание.

На этом я решил закончить.

Не потому, что работа была сделана. До «сделана» там было как до нормальной жизни пешком через болото, без сапог и с ножом в спине.

Просто тело уже начинало намекать, что если я сейчас продолжу изображать трудолюбивого идиота, то через пару минут меня придётся подбирать с пола, а подбирать было некому.

Источник держался примерно на двух третях.

Каналы ныли, но уже не так зло, как раньше.

В них появилась хоть какая-то ровность, и это раздражало почти так же сильно, как радовало, потому что теперь я видел масштаб бедствия ещё лучше.

Раньше всё было просто: тело дрянь, каналы дрянь, источник полупустой, мир вообще отдельная песня для матерного хора.

Теперь же часть этой дряни исправлена. Остаётся только сидеть и день за днём выравнивать чужую запущенную сеть.

Я отодвинул пустую тушу к остальным.

Воздух после этого лучше не стал. Он, кажется, вообще решил, что его здесь держат не для дыхания, а для проверки характера.

Но открывать дверь ради проветривания я не собирался, потому что снаружи всё ещё могла сидеть вторая тварь — обиженная, голодная и уверенная, что ужин у неё украли прямо из-под носа.

Пусть обижается.

Я сел у стены, потом всё-таки лёг, положив меч рядом так, чтобы пальцы касались рукояти. Светляк погасил полностью. На сегодня хватит. Темнота легла на комнату тяжело и сразу, а в какой-то момент мысли смазались.

Я стоял в большом зале.

Не в подвале.

Не в сырой каменной кишке, где каждый звук заставлял тянуться к мечу, а в нормальном человеческом зале с высоким потолком, узкими окнами и длинными полосами дневного света на полу.

Стены были из того же серого камня, только чистого и ровного, без плесени.

Вдоль них висели знамёна, щиты, старое оружие, а у дальней стены стояли люди в хорошей одежде: слишком прямые и спокойные, уверенные в том, что этот мир принадлежит им хотя бы частично.

Я не сразу понял, что это сон.

Олег стоял перед мужчиной с жёстким лицом и женщиной в тёмном платье, которая смотрела на него внимательно, но не холодно. Рядом с ними была девушка.

Вот на ней всё и держалось.

Красивая, ухоженная, тонкая, с той самой осанкой, которую людям вбивают с детства вместе с мыслью, что они выше большинства окружающих.

Она посмотрела на Олега коротко, сверху вниз, и даже не стала делать вид, что рада знакомству.

Не отвращение, нет. Пренебрежение. Спокойное, ленивое, почти деловое. Будто ей показали не человека, а неудачно выбранный предмет мебели, который придётся поставить в комнате, потому что так решили старшие.

— Это Олег, — сказал мужчина.

Голос у него был ровный, тяжёлый, привыкший к приказам. Потом он повернулся к Олегу:

— А это твоя невеста. Анна.

Девушка чуть наклонила голову. Ровно настолько, чтобы соблюсти приличия и не дать никому повода придраться. Ни на волос больше.

— Рада знакомству, — сказала она.

Враньё вышло аккуратное, воспитанное и мерзкое до зубовного скрежета.

Олег хотел ответить что-то достойное.

Наверное, даже заранее готовил фразу, потому что такие встречи не устраивают внезапно, как драку в подворотне.

Но в нужный момент слова застряли где-то между горлом и жалким остатком гордости, и вместо нормального ответа он выдавил из себя что-то короткое, неуклюжее и настолько слабое, что девушка едва заметно отвела взгляд.

Не презрительно.

Просто скучающе.

Я почувствовал, как внутри Олега что-то сжалось, и мне захотелось встряхнуть этого мальчишку за шиворот.

Не потому, что он был виноват. Как раз наоборот.

В нём слишком давно и слишком старательно ломали хребет, а потом удивлялись, что он стоит криво.

Очень удобная семейная забава: сначала сделать из человека тряпку, потом морщиться, что тряпка недостаточно парадная.

Мне стало стыдно за него. Зло.

Не по-доброму, не жалостливо, а именно зло. Потому что мальчишка сиял от счастья, а девчонка смотрела так, будто ей подсунули бракованный стул и велели сделать вид, что это трон.

Сон дёрнулся. Зал пропал.

Теперь была крепость.

Холодный воздух, серое небо, люди в доспехах, лошади, оружие, короткие команды. Всё двигалось быстро, но без паники. Пока без паники.

Мужчина из зала стоял у ворот уже в боевом снаряжении, рядом с ним та самая женщина в тёмном, только теперь поверх платья на ней была лёгкая броня, а лицо стало жёстким и собранным.

Они знали, что делают. И знали, чем рискуют.

Это ощущалось не словами, а кожей.

Где-то за лесом должны были быть свои люди, попавшие в засаду. Туман должен был прийти скоро. Просто времени оставалось мало, а люди снаружи были ещё живы.

Мужчина сказал что-то короткое командиру у ворот, и тот побледнел, но спорить не стал. Женщина повернулась к мальчишке. К Олегу. Её рука легла ему на плечо, крепко, почти больно.

Картинка рванулась.

Теперь была поляна. Грязь.

Сломанные древки копий. Перевёрнутая телега. Чьи-то тела у края дороги. Лошадь лежала на боку и больше не пыталась подняться. В воздухе висел запах крови, мокрой земли и той самой серой дряни, которая уже ползла между деревьями.

Они не успели. Вот и весь героизм.

Мужчина стоял впереди, прикрывая отход. Его меч двигался коротко и зло. Женщина была рядом, и вокруг её рук дрожал свет, слишком слабый против того, что навалилось на них из леса.

Я не видел врага целиком. Только тени, рывки, чужие силуэты между стволами и людей, которые падали слишком быстро.

Олег обернулся. Позади кто-то кричал: мужские голоса, женский голос, команды, боль, страх. Потом среди этого рваного шума прорезался один голос, знакомый настолько, что сон стал болью.

— Беги!

Женщина.

Та самая.

— Беги, Олег!