Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 61

— Ясно, поговорю с ней, — пообещал я.

— Хорошо, — с облегчением вздохнула Сашуля. — Поговорите обязательно, Сергей Николаевич.

Мы еще обсудили пару моментов. Тайра Терентьевна сказала, что заметила, как из магазина через дорогу напротив выходили мужчины-пациенты и несли в пакетах, по всей видимости, колбасу и пиво.

— Так, — нахмурился я. — Значит, надо будет провести с ними беседу о том, что если людям назначают щадящие диеты, то это не просто так. Александра Ивановна, когда у нас следующий «Клуб здоровья»?

Она пролистала свой блокнотик и назвала дату.

— Значит, давайте сделаем так: не только моркинцев и окрестный народ пригласим, но и всех пациентов санатория. А вы, Александра Ивановна, пожалуйста, заранее составьте список вопросов именно по тем основным нарушениям, которые имеют место. И давайте, когда к нам будут поступать новые смены пациентов, первое, что мы будем делать, — это проводить для них профилактическую беседу.

— Поняла, сделаем, — ответила Сашуля.

— И последнее, Сергей Николаевич, это быстро, — сказала Ева, заглянув в свои записи. — По аптеке при санатории. Расчет Майи, фармацевта из Казани, у меня, и я с ним наконец разобралась. Там есть пункт не про будущую аптеку, а про наши нынешние закупки у моркинской аптеки, и лучше пусть Майя сама вам его объяснит. Я договорюсь с ней на сегодня, созвонимся втроем. Когда вам удобно?

— Как поговорю с Алисой Олеговной и вернусь к себе, тогда и набирайте, — ответил я.

Проговорив еще некоторое время, мы разошлись.

Первое, что я сделал после планерки, — это заглянул в холл, где в поте лица уже который день трудилась Алиса. Она приехала вся худая, бледная, первое время практически не разговаривала, пряталась от меня. Зато, увидев холл и заполучив в руки беднягу электрика, ринулась работать с удвоенным энтузиазмом.

Где-то еще скоро должна была подъехать Танюха, и я уже понимал, что мало ей не покажется. Потому что Алиса с Танюхи, как с дизайнера, семь шкур спустит, чтобы получить нужный ей результат. Хотя, зная Танюху, тут еще непонятно, кто с кого эти шкуры спустит.

Усмехнувшись, я сказал:

— Привет, Алиса Олеговна.

Она застыла, аж спина задеревенела, но затем расслабилась и развернулась ко мне, с трудом натянув дежурную улыбку:

— Привет, Сергей. Работаю я, — всем своим видом демонстрируя, что ей страшно некогда, сказала Алиса.

— Слушай, тут наши сотрудники все хором на тебя жалуются, — наябедничал я.

— Как это? Почему? — От удивления она аж побледнела.

— Что ты взяла в заложники нашего электрика, удерживаешь его и не даешь работать на других объектах, — засмеялся я.

Алиса Олеговна шутку оценила и сказала со слабой усмешкой:

— Да, заставила его кое-что переделывать. Он же так сделал освещение, что либо читать можно, но тогда на стенах ни черта не видно, либо же освещает стены, но тогда читать практически нереально. И тут у вас в санатории…

— У нас в санатории, — поправил ее я, и она благодарно улыбнулась.

— Да. У нас в санатории сейчас постояльцы в основном пожилые люди, как правило, пенсионеры, — продолжила объяснять она. — Глаза у всех, скажем так, слабые, поэтому освещение должно быть хорошим. А с другой стороны, я не готова ущемлять одно за счет другого, не хочу, чтобы картины, которые будут развешаны на стенах, остались плохо освещены. Поэтому вот пытаемся как-то найти компромисс.

Электрик, который ковырялся, стоя на стремянке под потолком, демонстративно и громко горестно вздохнул. Но мне его было совсем не жаль. Он все-таки хитроватый мужичок. Пусть теперь выгребает. Я даже был рад, что он попал в руки к Алисе. А то Наиля он обвел вокруг пальца, причем несколько раз. Поэтому его вздох я проигнорировал.

— Ты как? — тихо спросил я ее.

Алиса опустила на мгновение взгляд, но мне этого хватило.

— Что собираешься дальше делать? — сказал я, чтобы прервать неловкое молчание.

— Ну вот, сейчас мы с освещением до конца разберемся, — отрапортовала она. — Еще часа три, наверное, надо поработать. А потом забирайте своего электрика, чтобы я его никогда больше не видела!

Она метнула гневный взгляд на беднягу под потолком, который от этого чуть не слетел с лестницы.

— Затем я взяла на себя смелость и пригласила через два дня наших молодых художников из Казани, их трое, и они чертовски талантливые. А вот пробиться никак не могут.

Она назвала фамилии, но мне они ничего не говорили. Прищурившись, я посмотрел на нее нетерпеливым взглядом:

— И что?

— Они выступят перед нашими пациентами вечером. И откроем выставку картин. Кроме того, будут журналисты из местной газеты, а еще я имела наглость пригласить прессу из Йошкар-Олы и из Казани, но мы с Евой это согласовали. Покажем, что молодые таланты решили провести эдакую арт-терапию, показать, как искусство лечит людей, — сказала она. — Тут и код будет, и миссия — все вместе.

— Ну и нормально, раз так, — сказал я. — Главное, чтобы Леонарда Парового не было. Это мое такое личное пожелание. А то мы сердечные приступы у пациентов замучаемся лечить потом.

— Хорошо, — усмехнувшись в ответ на мою незамысловатую шутку, ответила она, а потом вздохнула и призналась: — Хотя, честно говоря, я сейчас даже больше занята тем, как бы мне найти зацепки, чтобы распотрошить Виталия.

— О как, — удивился я.

— Да, я советовалась с юристами, и при передаче средств, а также при взятии кредита там есть несколько юридических зацепок, и я могу это все дело спихнуть на Виталия. Пусть сам кредиты отдает.

— Прекрасно, — обрадовался я. — Тогда действуй. Наиль, если что, в твоем полном распоряжении.

— Вот за это спасибо, — просияла она. — Наиль хоть и сбежал от нашей семьи к тебе, но все-таки юрист классный. Уж теперь Виталию точно не поздоровится.

Она усмехнулась. Я пожелал ей хорошего дня и вернулся в кабинет.

Телефон зазвонил, едва я сел за стол. Это был Владимир Николаевич Безруков, что само по себе настораживало: мы с ним и так созванивались нечасто, а тут он объявился второй раз за эти дни.

— Здравствуй, Сергей, — сказал он. — Новости кое-какие есть по трем небезызвестным тебе персонам, и я могу о них говорить открыто, это уже ушло в прессу, но я решил, что ты должен узнать все это от меня. Готов?

— Да, Владимир Николаевич, — с легким волнением ответил я.

— Ну, тогда слушай. Лысоткин Казимир Сигизмундович не пережил второй инфаркт. Что-то там врачи недоглядели… Печально.

— И не говорите, — хмыкнул я.

— Вот. А его соратник Михайленко Роман Михайлович… тоже покинул сей бренный мир.

— А с ним-то что случилось? — удивился я.

— Да с ним тоже как-то… недосмотрели, только уже надзиратели. Повесился он, причем прямо в камере.

— Офигеть… — пробормотал я, и новости меня совсем не порадовали. От пешек избавлялись, как от отработанного материала.

— Сбитые летчики, — словно прочтя мои мысли, сказал Владимир. — Ну и вдова академика, Ирина Епиходова… С ней тоже как-то странно. Говорят, умерла в СИЗО от кишечной инфекции.

— Говорят?

— Да, это официальное заключение. Но мне сообщили, что ее отравили крысиным ядом. Такие дела, Сергей. Думаю, ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Ну и хорошо. Готовься. Приводи свои тамошние дела в порядок, скоро тебя вызовут…

Его слова доносились откуда-то из далекого далека, и я долго молчал.

— Сергей? — позвал Владимир. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я. — Владимир Николаевич, а телефоны Михайленко? И все остальное, что вы у них успели изъять?

— Никуда не делось, — сказал он. — С носителями работают, восстанавливают все, что было стерто. Сроков не назову. Но ты правильно спросил: этих троих уже не допросишь, так что теперь еще важнее все, что удастся вытащить из изъятого. Как будет что-то внятное, сообщу.

— Спасибо, — сказал я.

— Пока не за что, — ответил Владимир и отключился, оставив меня в прострации.

Убийцы и предатели получили по заслугам, это так. Но то, как легко и непринужденно их списали… пугало.