Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 50
— Смотри на него, женщина.
— Не буду.
— Смотри, я сказала!
Против воли Фарида перевела взгляд. Витя поднял голову, на лице у него были слезы, но он все равно пытался улыбнуться матери:
— Ма-ма…
— Видишь, он тебя простил, не дожидаясь, пока ты попросишь прощения, — сказала Пелагея.
На мгновение Фарида изменилась в лице и растерялась. Я даже, честно говоря, понадеялся, что до нее наконец-то дошло. Но затем она насмешливо отмахнулась:
— Да что вы мне все этим тычете? Я не собиралась рожать больного ребенка и не обязана была хоронить из-за него свою жизнь. Лучше бы его вообще не было!
Виктор вздрогнул и тихо, как-то обреченно заскулил. Я сделал шаг к Фариде, но Пелагея остановила меня движением руки.
— Все, — жестко произнесла она, — ты уже сказала достаточно.
Фарида зло усмехнулась:
— И что ты мне сделаешь, ведьма?
— Ничего, чего ты сама не заслужила, — в тон ей ответила Пелагея и подошла к Фариде почти вплотную.
Фарида попыталась оттолкнуть ее руки:
— Убери, тварь.
Но старуха коснулась двумя пальцами ее лба и сказала:
— Ты всю жизнь слышала только себя. Теперь услышишь других.
Я бросился вперед:
— Пелагея, не надо, пожалуйста!
Но было поздно. Старуха произнесла:
— Чужую боль своей считай, пока не научишься жалеть, покоя не знай!
Я опешил. Нет, никаких молний, огня, театрального грома и прочих прибабахов не было. Просто Фарида вдруг замолчала, и на ее лице появилось недоумение, затем страх. Она икнула, выронила телефон и схватилась за грудь:
— Что… Что это?
Ее лицо аж перекосило. Она посмотрела на Семена.
На обычный испуг за себя это никак не походило: минуту назад она готова была растоптать здесь всех, а теперь смотрела на бывшего мужа так, будто у нее что-то отняли.
Не понимая, что происходит, я развернул Систему и запустил эмпатический модуль. У Фариды к злости и страху вдруг прибавились усталость, тревога и отчаяние. Я перевел внимание на Семена, потом снова на нее. Те же чувства. Только Семен жил с ними, а на Фариду они обрушились сейчас, после слов Пелагеи!
Неужели старуха смогла передать Фариде переживания Семена?
Я попробовал отделить ее собственную реакцию от того, что она получила от бывшего мужа… и у меня получилось!
Теперь я видел, какое чувство возникало в одном человеке и отзывалось в другом. Как Пелагея это сделала, я по-прежнему не понимал, но источник переживания и того, кому оно передалось, уже различал.
В этот момент в затылке потеплело, и Система тренькнула:
Обнаружен и идентифицирован чужой талант.
Копирование… завершено.
Приобретен талант «Глубинная эмпатия».
Доступно восприятие содержания эмоциональных переживаний.
Доступна передача собственных и воспринятых переживаний другому человеку.
Переданное переживание ощущается получателем как собственное.
Осознав, что и как именно получил от Системы, я сосредоточился на Семене. За его тревогой теперь отчетливо различался самый большой страх: что будет с Витей, когда отца не станет? Пелагея уже заставила Фариду почувствовать чужую боль.
И тут я очень остро захотел, чтобы она поняла, чего боялся человек, которому она только что предложила бросить сына. Удерживая это переживание, я мысленно направил его Фариде, вдвое усиливая то, что уже направила на нее Пелагея.
Активирован талант «Глубинная эмпатия».
Источник переживания: Семен.
Получатель: Фарида Ракицкая.
Передаваемое переживание: страх оставить сына без помощи.
Передача начата.
Чей это страх, я понял по ее взгляду на Семена. И увидел — не угадал по лицу, а увидел так же ясно, как вижу чужой пульс, — что вместе с этим страхом на нее сейчас легла вся усталость Семена. Не обычная физическая усталость, а та, которая копится за годы и годы невыносимой жизни и постоянной тревоги за сына: те ночи, когда Виктор сильно болел, страх, что он перестанет дышать, отчаяние после вердикта очередного врача, который говорит, что улучшения не будет. Одиночество молодого мужчины, который научился не жаловаться, потому что некому. И самое страшное — постоянный вопрос: что будет с Витей, когда меня не станет? От этой эмоциональной ноши Семена Фарида аж согнулась.
— Прекратите, что вы делаете⁈ — завизжала она, схватившись за голову.
Семен испуганно смотрел на нее и не понимал, что происходит.
— Ну, я… я ничего не делаю, — пробормотал он извиняющимся голосом.
— Не думай об этом! — закричала она.
— Не думай? — Он ее не понимал.
А Пелагея насмешливо ответила:
— Он не может не думать. Он с этим двадцать семь лет живет.
И Фарида заплакала. А потом посмотрела на меня.
Талант тут же показал, что обрушилось на нее в эту секунду, и в этом переживании я узнал себя. Гнев — на нее. Тревогу за Виктора и опасение дать Семену ложную надежду. Мучительную беспомощность от осознания пределов собственных профессиональных возможностей. Досаду от того, что пришлось заставить себя просить помощи у Пелагеи, потому что здоровье пациента важнее моей гордости. Все это она теперь чувствовала как свое.
Это было так странно — видеть свои эмоции в отражении чужого восприятия через Систему. У меня чуть экзистенциальный шок не случился. Зато сомнений в новом таланте не осталось: прежний эмпатический модуль показывал мне чужие чувства со стороны, а этот — само переживание изнутри, и на собственных эмоциях проверить это было проще всего.
Но Фарида, получив все это, прошипела:
— Ненавижу тебя, сволочь!
И собственная ненависть — я видел это — вернулась к ней вместе с болью человека, на которого была направлена. Фарида застонала и отшатнулась.
И тут Пелагея произнесла:
— А теперь посмотри на своего сына.
— Нет! — завизжала Фарида, мотая головой и зажимая ладонями глаза.
— Я сказала, посмотри!
— Не хочу, не буду!
Пелагея с силой оторвала ее ладони от лица и отступила в сторону. Фарида увидела Виктора. Он сидел в кресле, испуганный, заплаканный, и смотрел на нее. И в тот момент, когда их взгляды встретились, Фариду накрыло. Талант показал мне, чем именно. Не воспоминанием о больницах и даже не физической болью инвалида, а чувством одинокого маленького мальчика, который всю жизнь тщетно ждал свою маму.
Он не понимал, почему другие дети рассказывают о своих мамах, а у него есть только папа. Не понимал, почему красивая женщина на фотографии никогда к нему не приходит и что он сделал не так. Он старался все делать правильно, но у него не получалось. И она все равно не приходила. Когда папа рассказывал ему о маме, он всегда так радовался. А когда услышал ее голос на том благотворительном вечере, сразу поверил, что она наконец пришла за ним, а значит, теперь у него будет мама и все теперь станет хорошо. И даже после того, как она накричала на него, он все равно продолжал ждать, что она сейчас возьмет и обнимет.
Фарида упала на колени и скорчилась:
— Нет, нет, пожалуйста!
И сломала ее не боль — это я теперь видел ясно, — а то, что парень ощущал к ней безграничную любовь. Безусловную, нелепую, неистребимую любовь ребенка, который от нее ничего не требует. Просто любит. Это окончательно сломало ее, потому что ненависть она могла бы вынести, она умела противостоять любым негативным факторам. А вот любовь — нет.
— За что? — закричала Фарида. — За что? Прекрати!
Семен начал плакать. Я же смотрел на нее и не мог произнести ни слова. А вот Пелагея спокойно ответила:
— Потому что он твой сын.
Фарида стояла на коленях, рыдала и просила прекратить. Я посмотрел на Виктора. Он явно понимал, что ей плохо, но не знал, что такое проклятие, и не понимал, почему мама плачет и кричит и все так громко разговаривают. Но он видел ее страдания и сделал то, чему Пелагея только начала его учить, — поднял руку. Попытался протянуть ее к матери — к человеку, которому больно. Левая кисть дрожала, пальцы плохо слушались. Я заметил это движение, попытался остановить его: