Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 45
— Не обещаю, что смогу ее остановить, — сказал я. — Что она умеет заглядывать в голову и внушать, я знаю, только это все, что мне известно. Но я буду рядом и, если увижу, что она делает ему что-то во вред, тут же его заберу. Вот это обещаю.
Семен посмотрел на сына, потом на меня.
— Значит, может и навредить, — медленно сказал он. — Но вы будете рядом и заберете его, если что. Ладно. Пусть хоть посмотрит, а там решим. Только знаете что… Тут приходил этот, как его, Зильбер, ругался. И сказал, что никаких экспериментальных лечений он не позволит.
Я вздохнул:
— Мне он тоже это говорил.
— Поэтому, может, где-то на нейтральной территории? — сказал Семен. — Чтобы он к вам потом не придрался?
И я согласился с его рациональными доводами:
— Хорошо, вы правы.
Витя слушал нас, переводя взгляд с отца на меня. Я присел перед ним.
— Витя, — сказал я, — ты слышал: есть одна старая женщина, знахарка. Она только посмотрит тебя, я буду рядом. Понял?
Он закрыл глаза и открыл.
— Поедешь к ней? — спросил я.
Он закрыл глаза.
Я тут же сел в машину и поехал в Кужнур, к Пелагее.
Притормозил у ворот и вышел. Она словно ждала меня — выглянула из калитки и встретила с насмешкой:
— Чего приперся, йот еҥ? Опять какие-то претензии ко мне? Насчет Борьки что-то?
— Нет, — тихо сказал я, стараясь не смотреть ей в глаза. — На этот раз я приехал просить вас о помощи, Пелагея.
Глаза у нее стали квадратными от удивления:
— Ты серьезно? Заболел, что ли?
— Да нет, не я, — покачал головой я. — Другой человек.
И рассказал ей о Викторе, о тяжелом поражении нервной системы. О том, что он почти не говорит, с трудом двигается, но понимает куда больше, чем может показать, и что его отец двадцать семь лет живет только ради сына, полностью выпав из жизни.
Пелагея слушала внимательно, не перебивая, а потом неприязненно спросила:
— И чего же ты от меня хочешь?
— Я хочу, чтобы вы посмотрели его, — попросил я. — Только посмотрите. Может, вы увидите то, чего не увижу я.
— А твоя эта штуковина? — Она выразительно постучала пальцем себе по лбу, намекая, видимо, на Систему. — Не помогает уже, что ли?
Я усмехнулся ее проницательности:
— С главным — нет, не помогает.
Некоторое время она угрюмо молчала, а потом свирепо сказала:
— Ты почему ко мне пришел? Ты же меня ненавидишь.
Я пожал плечами и промолчал.
— И не доверяешь, — обличительно продолжила она.
— Не доверяю, — согласно повторил я.
— Так зачем пришел?
Я задумался и сказал:
— Потому что этот человек не должен расплачиваться своей жизнью и здоровьем за нашу с вами ссору.
Пелагея медленно улыбнулась:
— Вот теперь ты все правильно сказал, йот еҥ. Мы можем не любить друг друга, но уважать — уважаем. Ладно, посмотрю твоего парня. Вези сюда.
Я поблагодарил и торопливо поехал в санаторий за Виктором, понимая, что сейчас влез во что-то такое, во что вообще влезать не надо было.
Привез я их к Пелагее минут через сорок: пока усадили Виктора в машину, пока сложили коляску, да и ехал я не спеша, чтобы не трясло. Видел, как на втором этаже главного корпуса дернулись жалюзи моего бывшего кабинета. Явно Зильбер наблюдал, гадая, куда же я их увез. Пусть думает: раз сказал не проводить эксперименты в санатории — я и не провожу в санатории.
Машина остановилась возле ее дома. Пелагея уже ждала.
— Вези его в дом, — отрывисто буркнула она, не здороваясь.
Семен аж вжал голову в плечи.
Как-то, честно говоря, в дом к ней заходить я опасался, но других вариантов не было. Ведь я сам пришел к ней просить о помощи. Семен со вздохом покатил коляску с Виктором во двор.
Пелагея посмотрела на Виктора. Тот сидел в коляске, наклонив голову и тихонько раскачиваясь.
— Ну, здравствуй, — сердито сказала ему Пелагея.
— А-а-и-и, — сказал Виктор.
Семен смущенно пояснил:
— Это он так здоровается.
Пелагея ничего не ответила и пошла впереди. Мы вошли в сени, где приятно пахло полынью, сушеными в печи яблоками и еще какими-то травами. В сам дом вела узкая дверь, поэтому Пелагея даже не стала нас звать внутрь.
А может, она свои обряды проводила здесь, в теплых сенях?
Пелагея встала перед коляской с Виктором и долго-долго смотрела парню в глаза, потом взяла стульчик и тяжело села напротив.
— Ну что, Витя?
Тот широко улыбнулся:
— Ма-ма…
— Нет, — неожиданно мягко ответила ему Пелагея, — я не мама, я — Пелагея.
Очень осторожно она взяла его ладони в свои и замерла. И тут я заметил, как выражение ее лица резко изменилось: исчезла привычная злая насмешка. Старуха словно увидела нечто невероятное.
— Не может быть, — прошептала она, и руки ее задрожали.
Я напрягся:
— Что? Что такое?
Но она не ответила, явно вслушиваясь во что-то, недоступное мне. С закрытыми глазами она касалась пальцев Виктора, легонько поглаживая их. Тот вдруг перестал раскачиваться и посмотрел прямо на нее. Взгляд его сделался тяжелым, испытующим. Несколько секунд оба были абсолютно неподвижны.
Затем Виктор издал тихий глухой звук, похожий на удивленный вздох, а Пелагея резко отпустила его руки.
— Где ты его нашел, йот еҥ? — посмотрела она на меня пристально.
— Это сын одной женщины, которую я… Ну, как бы сказать… которую я знаю. А что с ним не так?
Пелагея нахмурилась:
— Ты хоть понимаешь, кого ко мне привел?
— Понимаю. Парня, инвалида, больного, которому нужна помощь.
— Нет, — вдруг мягко усмехнулась она и покачала головой. — Ты привел того, кого я искала всю жизнь, йот еҥ!
Епиходов издан на бумаге (с классными иллюстрациями к каждой главе!):
https://www.wildberries.ru/catalog/1934090454/detail.aspx
Глава 18
Я посмотрел на изменившееся до неузнаваемости лицо Виктора и перевел взгляд на Пелагею.
— А дальше что? — осторожно спросил я.
— Дальше? — Взгляд старухи стал жестким. — А дальше езжай-ка ты, Сергей Николаевич, домой. Работа эта небыстрая. До утра надо ему побыть здесь, со мной.
— Но я его так одного здесь не оставлю, — возразил я.
— А я тебе говорю, йот еҥ, ничего я ему плохого не сделаю, — заверила меня Пелагея. — Клянусь перед всеми водыж, ӧрт и керемет. Отец его пусть здесь остается, я постелю в комнате, у меня там место есть. А Виктор будет сидеть всю ночь на этом месте, и я возле него.
Честно говоря, не хотелось оставлять парня у этой старухи. Да и Семену, отцу Вити, я обещал, что без меня она к сыну не подойдет. Но, присмотревшись, я увидел, как просветлел взгляд Виктора, и мне показалось: парень ее не боится. А с главным — с тем, что сидело у него в голове и не давало ему говорить, — я своими методами ничего поделать не мог: значимого восстановления речи Система не обещала. Теперь же появился малюсенький, но, как я надеялся, шанс. Ради такого однозначно нужно идти на уступку, и эту уступку я, скрепя сердце, сделаю. Но одного его не оставлю.
— Семен, — сказал я, повернувшись к отцу, — вы останетесь с ним на ночь? Если что-то пойдет не так, сразу звоните мне, хоть ночью.
— Останусь, конечно, — торопливо ответил Семен. — Куда же я от него денусь.
Я присел перед Виктором:
— Витя, ты слышал. Останешься здесь до утра, с отцом и с Пелагеей. Ты хочешь остаться?
Он закрыл глаза и открыл — так он отвечал мне «да», когда кивать было трудно.
На всякий случай я испытующе посмотрел на Пелагею и сказал:
— Хорошо. Раз ты поклялась своими богами, я его тут оставлю. Но, если ты ему навредишь, я…
И не закончил. Пелагея усмехнулась и отрицательно покачала головой:
— Нет. Теперь это последний человек на земле, которому я сделаю плохо.
Я ей поверил.
Раз Семен оставался, я пообещал им обоим, что их личные вещи — всякие там зубные щетки, полотенца и прочее — привезет Прохор Евграфович примерно через час-два.