Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 2

Соня вся буквально тряслась. Она жадно, большими глотками пила горячущий чай и даже не замечала, что обжигается.

— Понимаете, — поминутно срываясь на плач, причитала она, — ведь да, я что-то такое всегда чувствовала. Он однажды пришел ко мне совершенно пьяный, Пашка мой, и постоянно повторял: «Я ее убил, и Серегу тоже я убил». А я, дура старая, решила, что это он про твою разрушенную жизнь.

Она кивнула на меня.

— Но потом он сказал: «Если можно было бы вернуть ему жизнь, я бы свою отдал». Я думала, что это пьяная истерика.

Она зарыдала.

— Не плачь, Сонечка. — Антонина Тимофеевна, мать жертвы, обнимала и успокаивала мать убийцы своей дочери.

— Ладно, пойду я, — глухо сказала та, немножко придя в себя и сунула пустую крышку от термоса в руки Наташиной матери.

Я смотрел, как она шаркающей походкой медленно уходит вдаль по кладбищу, за эти несколько минут постарев лет на десять, и чувствовал, как же мне жаль эту бедолагу.

И в этот момент перед моими глазами развернулась Система:

Выявлена незавершенная социальная связь.

Условия доступа не выполнены.

Сообщение исчезло мгновенно, а я напрягся: второе непонятное окно за одно утро. Похоже, Система чего-то от меня хотела, только я так и не понял, чего именно. Больше сообщение не появлялось, что бы я ни делал.

Я отвез родителей Наташи домой, еле-еле отбился от настойчивого приглашения на обед и, попрощавшись, отправился прямиком в больницу проведать Алису Олеговну. Время поджимало, скоро надо было ехать к Наилю на подпись документов, но часа два у меня еще точно было. А ведь мне еще и к Серегиным родителям обязательно нужно заглянуть.

В больнице я узнал, что Юмашеву уже перевели из реанимации в обычную палату — конечно, платную, одноместную. Договорившись, чтобы меня пропустили, я вошел и увидел, что она полулежит на кровати и смотрит в потолок. На запястьях у нее были повязки, под глазами — синяки.

Развернулась Система.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,8 °C, ЧСС 94, АД 100/65, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Постгеморрагическая анемия (гемоглобин 89 г/л при норме от 120).

— Резаные раны обоих запястий, ушиты; заживают без признаков инфекции.

— Астения. Нарушение сна.

Я понял, что физически ей значительно лучше: раны заживали, а от кровопотери остались анемия и слабость.

Что творится у нее в голове, диагностика не показывала, и я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Юмашева Алиса Олеговна, 44 года.

Доминирующие состояния:

— Стыд токсический (81%).

— Утрата смысла жизни (72%).

— Отчаяние (64%).

Дополнительные маркеры:

— Взгляд неподвижный, мимика бедная.

— Дыхание поверхностное, редкое.

— Мышечный тонус снижен.

Стыд, пустота и отчаяние. А вот привычной Алисиной злости в этом списке не было, и это мне не понравилось.

Увидев меня, она враждебно сказала:

— Что, Сергей, пришел посмотреть, до чего я докатилась? Порадоваться?

— Нет, — покачал головой я.

— Злорадствовать будешь?

— Ну что ты, Алиса, для этого мне достаточно посмотреть на твою фотографию, — ехидно ответил я.

Она аж вспыхнула. Я намеренно провоцировал ее на злость: пока человек злится, с ним можно разговаривать, а с пустотой, которую показал модуль, говорить было не о чем.

Алиса посмотрела на меня ненавидящими глазами и прошипела:

— Уходи! Вон отсюда!

— Хорошо, — сказал я и посмотрел на часы. — Я уйду через десять минут.

— Я сейчас охрану вызову! — демонстративно потянулась к кнопке Алиса.

— Ну, значит, через пять, — пожал плечами с самым что ни на есть равнодушным видом я.

— Ладно, говори, — процедила она. — Уж на несколько минут я возьму себя в руки, попытаюсь тебя выдержать.

— Вот и отлично, — сказал я, пододвигая табуретку поближе к ее кровати.

Видимо, она ожидала, что я сейчас начну ее уговаривать: мол, ты прекрасная женщина, все наладится, все еще впереди, он тебя недостоин. Или, еще хуже, что он к тебе вернется. Но я решил разрубить шаблон и спросил:

— Мать, ну какого хрена ты творишь?

Алиса вскинула на меня нечитаемый взгляд и промолчала. Я сидел и ждал, пока она что-нибудь скажет. Наконец она, не выдержав, буркнула:

— Какая теперь разница?

— Огромная, — объяснил я. — Если ты хотела умереть, я сейчас позову врача и уйду, пусть он сам тобой занимается. Если же хотела, чтобы ушла боль, тогда с тобой еще можно работать.

Алиса только гневно и возмущенно фыркнула. Но по модулю я видел, как на слове «боль» у нее подскочило отчаяние, и такого ответа мне пока хватило, а остальное — дело ее врачей.

Шаблоны я решил ломать и дальше. Поэтому, вместо того чтобы обсуждать ее глупый танец на грабельках, просто спросил:

— Скажи, Алиса, а зачем ты свою галерею создавала? Помнишь, ты еще этого дурика Леонарда Парового приглашала? Ради чего тебе вот это все надо было?

— Да какая теперь разница! — огрызнулась она. — Нет у меня больше галереи! Ничего больше нет!

— Разница есть, и нам обоим сейчас важно ее понять.

Постепенно я ее разговорил, и Алиса нехотя призналась, что лелеяла очень амбициозный проект. По ее задумке, это должна была быть не просто обычная галерея, где выставляют поделки местных художников, а некое культурное пространство, где она будет демонстрировать культурный код города и людей, которые в нем живут.

— Ну так в чем дело? — спросил я.

— А в том, что я галерею про… — Она хотела матюгнуться, но уши у нее покраснели, и она сказала: — Эм… профукала…

— Понятно, — кивнул я. — Тогда давай знаешь как сделаем? Ты не отказывайся от этого проекта с культурным кодом, просто давай немного изменим масштаб.

— Как это? — изумленно посмотрела на меня Алиса.

— А так. У меня в санатории огромный холл. Да ты же сама его видела. Все равно все эти холлы надо оформлять. Тайра Терентьевна там какие-то коврики пытается вязать, но, сама понимаешь, это несерьезно. Так почему бы тебе не начать оформлять его картинами художников, через которых ты хотела показать код города? Вот и покажешь. Стены есть, люди будут постоянно туда-сюда приезжать, смотреть, можно даже устраивать там временные экспозиции, приглашать каких-то художников, даже аукцион можно устроить. А если прям так сильно захочешь — можно самого Леонарда Парового позвать.

Алиса посмотрела на меня широко раскрытыми глазами:

— Ты это серьезно сейчас?

— Абсолютно.

— И это ты мне говоришь, после того как я чуть не продала твою долю Фариде? — горько усмехнулась Алиса.

— Мою ты не продавала, — пожал плечами я. — Ты свою продала.

— Ну да, и теперь вы судитесь, — тяжело вздохнула Алиса и опустила голову низко-низко.

— Судимся, — подтвердил я.

— И все равно даже после этого ты предлагаешь мне работу?

— Нет, Алиса, работу я тебе пока не предлагал. Я предлагаю тебе вернуться к проекту, а ресурсной базой для него станет мой санаторий. Но если ты действительно этого хочешь, то можешь помочь исправить то, что уже натворила, мать. И в первую очередь — передать Наилю все документы по сделке с Фаридой.

— Принято, — сосредоточенно нахмурившись, кивнула Алиса. — Я позвоню своему юристу. — Она покраснела. — Точнее, своему бывшему юристу, и он все отдаст.

— Достаточно дать его контакты. Я скажу Наилю, он сам поедет и заберет.

Алиса молча кивнула, не поднимая глаз.

— Дальше, — продолжил я, — честно рассказать, кто готовил продажу и при каких обстоятельствах. Над этим ты поработаешь с Наилем, я его завтра прямо сюда пришлю.