Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 17

— Дайте ручку, — потребовала Элен.

Я протянул ей ручку. Она придвинула салфетку и записала, приговаривая вслух:

— Сетки. Крышки. И сарай проверить.

— А сарай-то чего? — насторожился Чепайкин.

— Летом мухи полетят и оттуда, Арсений Лукич, — объяснил я. — В навозе они плодятся, а при скотине подхватывают бактерии, которые не всякий антибиотик берет. Так что порядок нужен и там.

— Слыхал, Арсюша? — злорадно спросила тетя Нина. — И сетки сам сделаешь. Чтоб до свадьбы стояли, а то не будет тебе никакой свадьбы!

Чепайкин крякнул, отложил пирог и на цыпочках подкрался к окну. Муха по-прежнему сидела на подоконнике. Он с размаху хлопнул по ней ладонью, но она успела сняться и перелетела на абажур.

— Мимо, — сообщил Альберт Каримович. — Кино отменяется, Арсений Лукич.

А я, допив чай, посмотрел на часы и понял, что Райка вот-вот придет. Поблагодарил тетю Нину за пирог и встал из-за стола.

Глава 7

Райка уже ждала в коридоре у моей двери. Она стояла у стены в застегнутом пальто, прижимала к себе сумку и оглядывалась на лестницу.

— Никого нет? — шепотом спросила она вместо приветствия.

— Никого, — ответил я, отпер замок, пропустил Райку вперед и закрыл за нами дверь.

В кабинете она нерешительно присела, достала из сумки школьную тетрадку в клетку и положила передо мной.

— Вот, Сергей Николаевич, — сказала она, от волнения перейдя как и в былые времена на вы, хоть после крестин Борьки мы и договорились общаться на ты. — Я все записывала. Как вы с Николаем Борисовичем, когда мне порошок давали: когда началось, что делала, сколько намерила.

Я раскрыл тетрадку. Давление она измеряла по пять раз на дню, благо тонометр в амбулатории был под рукой, и возле каждой цифры стояло время. Цифры были нормальные, только пульс частил.

— Рассказывай, Рая, — сказал я. — Что тогда беспокоит?

— Живот, — начала она. — Как утром на работу собираться, так его скрутит, и бегаю потом до обеда в уборную. В горле как будто ком стоит, только я глотаю, а он на месте. А ночью сердечко шалит. Просыпаюсь, а оно колотится так, что в ушах стучит и воздуха не хватает. — Она перевела дух и выпалила главное: — Это порошок твой вылез, да? Или у меня уже печень отказывает? Сколько мне осталось, Сергей?

— Погоди, что за глупости, — поморщился я, потому что раньше ничего смертельного у Райки не находил.

Врубив диагностику, я отдельно запросил химико-токсикологический анализ, заподозрив отравление.

Диагностика завершена.

Объект: Богачева Раиса Васильевна, 31 год.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 104, АД 118/76, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Синусовая тахикардия.

— Ускоренная моторика кишечника, повышенная висцеральная чувствительность.

— Жировой гепатоз, функция печени сохранена.

— Нарушение сна.

Токсикологический анализ завершен.

Токсинов не обнаружено.

Печень работала, отравления не было. Оставалось понять, что гонит ей пульс и крутит живот, и я запросил психосоматическую диагностику.

Психосоматическая диагностика завершена.

Объект: Богачева Раиса Васильевна, 31 год.

Эмоционально-когнитивный профиль:

— Страх потери ребенка (86%).

— Чувство вины (78%).

— Подавляемый гнев (64%).

Причинно-следственные связи:

— Тревога за сына → нарушение сна и усиление вегетативных реакций → сердцебиение, кишечные спазмы.

— Постоянное ожидание болезни → повышенное внимание к телесным ощущениям → усиление тревоги: «заболею — Борьку не отдадут».

— Подавление страха усилием воли → рост напряжения → усиление симптомов.

Прогноз без изменения поведенческих паттернов: закрепление кишечных и сердечных жалоб, тревожное расстройство в течение 3–6 месяцев (вероятность 72%).

Рекомендация:

— Восстановление сна.

— Психотерапевтическая помощь.

— Отказ от борьбы с тревогой — ключевой фактор.

Таким же образом я осенью осмотрел Чепайкина, который изводил врачей жалобами, потому что был одинок. Теперь у него появилась тетя Нина и впереди маячила свадьба. Вот только с Райкой все было сложнее, ведь у нее могли забрать сына, и простым разговором это беспокойство не уберешь. Да и как отговорить человека бороться с собственным страхом, я пока представлял смутно.

Я уложил Райку на кушетку, помял ей живот и послушал сердце.

— Ночью от чего просыпаешься? — спросил я, когда она вернулась на стул.

— Ночью живот спит, — всхлипнула она. — И сердце.

— Кровь в стуле видела? Худеешь?

— Нет. И юбки на мне все те же… — Тут Райка вдруг усмехнулась. — Смешно сказать, Сергей, ведь пока к тебе добиралась, крутило так, что хоть назад поворачивай. А села тут, и как рукой сняло. Ты только не думай, я не вру.

— Я и не думаю. Когда сердце колотится, в груди болит? В глазах темнеет?

— Не болит и не темнеет, — смущенно ответила Райка. — Просто страшно, что оно сейчас остановится.

— Еду и воду глотаешь нормально?

— Да. Ком мешает, а еда проходит.

— Венере Эдуардовне показывалась? — спросил я.

Райка испуганно замотала головой.

— Скажу Венере, она скажет Елисею, а там и до Лиды дойдет, — зачастила она. — А у меня испытательный срок, Сергей! Меня по утрам мутит и руки трясутся. Кто поверит, что это не с похмелья?

— Я верю. Не переживай, Лиде о нашем разговоре рассказывать я не стану.

— А что со мной? — спросила Райка.

— Отравления нет, и печень работает, — ответил я. — Похоже, что так у тебя проявляется страх.

Она поджала губы и потянула тетрадку к себе.

— Так и знала, что ты так скажешь, Сергей… — сказала она. — Мол, нервы, Рая, попей валерьянки. Тьфу ты! Выдумала я все, значит, по-твоему.

— Ничего ты не выдумала, Рая, — возразил я. — Есть такое выражение — «медвежья болезнь». Испугался человек — и бегом в уборную, потому что живот скрутило. Кишечником ведь тоже нервы управляют: от страха его может свести спазмом. У тебя, похоже, так и происходит. Тревога не отпускает, и живот снова и снова прихватывает.

— А я думала, от нервов только сердце болит, — сказала Райка.

— Кишка с головой связана теми же нервами, причем в обе стороны, — объяснил я. — Ты испугалась, живот скрутило, а от боли стало еще страшнее. Сердце в это время частит, в груди что-то сжимается, в горле встает ком. И первая мысль: я умираю! И от этого еще больше страх.

— А здесь чего отпустило? — спросила она.

— Здесь тебе спокойнее. Похоже, что боль у тебя разгоняет тревога. Но по одному этому я ничего решать не стану: бывает, что человек и тревожится, и болен чем-то еще. Поэтому будем обследоваться.

Райка недоверчиво посмотрела на собственный живот.

— У каждого рвется там, где тонко, — добавил я. — У одного от страха кожа идет пятнами, у другого частит сердце. У меня после той ночи с Пелагеей тоже давление подскочило. Я врач и прекрасно понимал, что со мной происходит, да только легче от этого не становилось.

— А если это она? — шепотом спросила Райка и побелела как полотно. — Пелагея. Она же нас прокляла. Отец после этого слег, потом мать. Теперь мой черед!

— Да прям… — делано отмахнулся я, а сам порадовался за нее: еще недавно она от одного этого имени упала в обморок, а теперь даже выговорила его сама и ничего. — Ведьма она или нет, я тебе не скажу, Рая, сам не знаю. Зато вижу, что ты ее боишься и что этот страх тебе уже вредит. С ним мы можем работать, даже пока с самой Пелагеей ничего не понятно.

— К психиатру пошлешь? — запаниковала Райка. — Мне нельзя к психиатру, Сергей! Пелагея в опеку и так на меня написала, а тут еще справка, что мать с приветом.